Колодец знал одно: он здесь, чтоб дать.
Его работа — всех собой спасать.
Он — Центр мира. Влага и исток.
Никто без его жертвы жить не мог.
С утра до ночи. Вёдра. Скрип цепей.

Он говорил себе: «Терпи. И пей
Давай другим». Он был сплошной ресурс.
Держал зубами этот «щедрый» курс.

Но лето выдалось как нож. Жара.
Вода ушла. Осталась лишь дыра.
Он чувствовал, как сохнет дно и ил.
Но вид держал с последних своих сил.
Соседи-камни шепчут: «Слышь, старик.

Ты пуст. Ты скоро перейдёшь на крик.
Ты небо попроси. Ты просто дай сигнал.
Чтоб дождь пришёл. И чтоб тебя спасал».
Колодец рявкнул, эхом бив в гранит:

«Заткнитесь! Моя честь не велит!
Не попрошайка я, не раб!
Я сильный, даже если стану слаб!
Я тот, кто ДАСТ! Я не умею брать!
Мой долг — себя до капли раздавать!»

Он выжимал из жил скупой остаток.
Внутри — песок. И грязи отпечаток.
И вот пришёл мужик. Спустил ведро.
Удар глухой. Как пуля сквозь ребро.
Скрежет металла о сухую твердь.
В колодце — пыль. И запах — смерть.

Мужик вздохнул. Сказал: «Воды здесь нет.
Колодец стал как высохший скелет».
Толпа ушла. Нашли ручей в лесу.
А он остался. С глиной на носу.
Один. Разбитый. Гордый. И пустой.
С своею бесполезной правотой.

Он мог бы выжить. Мог бы попросить.
И ливень бы пришёл его поить.
Но он молчал. Он был «неуязвим».
И стал навеки — мёртвым и сухим.

Мораль здесь бьёт, как высохшая плеть:
Ты можешь бесконечно всех жалеть,
Кормить, поить, спасать и быть «Отцом».

Но если ты к нужде стоишь лицом
И рот зашил, чтоб помощи не ждать, —
Тебе, в итоге, нечего отдать.

Герой, что не умеет принимать,
Способен только тихо
Умирать.