В железной клетке, где тускнел рассвет,
Томились птицы много долгих лет.
Забыли волю, небо, шум листвы,
Их мир был прутья, тишина, увы.

Средь них была одна, звалась Печаль,
Она не пела, лишь смотрела вдаль
Сквозь прутья, помня первый день оков,
И боль попыток тщетных взмахов.

«К чему стучать? — шептала соплеменным. —
Стена прочна. Нам дан удел быть пленным».
Другие спорили: «А вдруг?..», но день за днём
Надежда таяла под тягостным ярмом.

И вот однажды — скрип! Забытый звук!
Засов отброшен чьей-то силой рук!
И дверца клетки, ржавая, немая,
Открылась настежь, волю обещая!

«Свобода!» — крик! И стая, как стрела,
Рванулась к свету, прочь из царства зла!
Лишь миг, и клетка опустела. Но,
Одна осталась. Та, что так давно
Смирилась с участью. Печаль сидела,
На жердочке своей окаменела.

«Скорей! Летим!» — ей крикнул с ветки друг,
Что вырвался из этих страшных пут. —
«Ты что сидишь? Дверь настежь! Небеса
Зовут! Ты слышишь ветра голоса?!»

Печаль взглянула. Взгляд её был пуст.
«То — западня, — промолвил тихий хруст
Её души. — Я знаю этот ход.
За дверцей пропасть. Или хитрый кот.

Здесь прутья. Да. Но это мой удел.
Привычный страх. Понятный мне предел».
«Но ты же билась! Помнишь, как тогда
Ты крылья ранила?! Твоя беда
Была в замке’! Теперь его уж нет!»

«Замок — в душе, — был ей ответ. —
Я столько раз пыталась — всё равно
Стена стояла. Значит, суждено
Мне здесь сидеть. Таков закон. И та
Открытость — лишь обман, лишь суета».

И друг умолк. И улетел. Она
Осталась. И слепая тишина
Её объяла. Дверца так стояла —
Открыта настежь. Но душа не знала,
Как сделать шаг. Как верить в синеву.
Как позабыть ту горькую молву
Оков.

И день прошёл. И ночь прошла.
Еда закончилась. Вода ушла.
А небо всё манило синевой…
Но она спорила сама с собой.

Сидела. И слабела. И в тоске
По той тюрьме, что грезилась в руке
Хозяина, она глаза закрыла.
Свобода рядом… Птицу схоронила

Её же клетка — та, что изнутри
Была прочней любой другой тюрьмы.

Мораль — не трата лишних слов:
Порой не прутья и не злой засов,
А память прошлых, призрачных оков
Нас держит крепче тысячи цепей.

И даже если ангел у дверей
Откроет путь — душа, привыкшая к ярму,
Увидит в воле лишь обман и тьму.
И выберет привычную тюрьму.