Жил Принц. Он был стрела и щит.
Он проходил и горы, и моря.
Но в сердце вечный, тусклый стыд:
Он не имел благословенья Короля.
Его отец, Король, был жив, но как бы мёртв.

Он заперся в высокой башне, и с тех пор
Никто не видел больше лик его —
На нём была из стали, из оков,
Тяжёлая, глухая Маска из Стыда,
Что приросла и стала частью вида.

И Принц, что видел мир, вернулся в край
Родной. «Отец! — он закричал. — Я здесь!
Мне не нужны ни трон твой, ни твой рай!
Мне нужен ты! Любой, какой ты есть!
Я видел мир! Я стал тем, кем ты горд!
Сними её! Поговори со мной!»
Но башня отвечала тишиной…

«Ты там, я знаю! — бился Принц в врата. —
Я год не видел твоего лица!
Мне всё равно, что скрыто под металлом!

Мне всё равно, каким ты стал!
Мне нужен просто твой живой ответ!
Один лишь раз! За тридцать лет!
Отец! Ты слышишь?!»

Но там в башне
Король, что слышал каждый стук,
Прижался лбом, ему так страшно.
Он видел сына. Он любил. И мук
Страшнее не было, чем эта.

«О, как он светел! —
Король шептал. А я лишь прах.
Он мой триумф. А я лишь страх.
Как мне ему тут показать
Всю гниль свою? Весь этот яд?
Всю слабость, что разъела мне нутро?».

А Принц кричал: «Мне нужно лишь одно
Твоё объятье!» И Король, дрожа,
Протягивает руку… — не чтобы отворить,
А чтоб задвинуть внутренний засов.

«Нет, — он шептал. — Он не увидит слёз.
Он не увидит слабого отца.
Пусть ненавидит. Пусть клянёт меня,
Как злого, чёрствого тирана…
Но он не будет презирать меня, как рану,
Как слабость. Это — мой последний дар.
Я промолчу. Любя».

И Принц, поняв,
Что тишина и есть ответ,
Увидел вдруг невидимый засов.
И осознал, что в мире нет
Тех слов, что разобьют металл
Того стыда, что плотью стал.

Он сел у башни. И безмолвный крик,
Что рвался из груди его,
Впервые вырвался наружу.

И он заплакал. Он больше не кричал.
Слепнув от слёз, он понял свой удел:
Отец был жив. Но он осиротел.

Звучит суровая мораль:
Порой не камень и не сталь
Нас разделяют навсегда,
А наша гордая печаль
И маска жгучего стыда.

Мы запираемся внутри,
Гася последние огни,
Чтоб кто-то близкий не узнал,
Что ты давно не тот уж стал.

Страшней всего — признать, как пал,
Чтоб сын не видел, как ты мал…
И нет больней любви к отцу,
Где тишина — единственный финал.