Жил Скульптор. Гений. Но внутри дыра.
Её он прятал с ночи до утра
За блеском мрамора. Он создал Галатею
Не чтоб любить. А чтоб, как флаг на рею,
Поднять над головой: «Смотрите! Я — Творец!
Я — Бог, создавший этот образец!»

Она была не другом, не женой,
Она была витриной золотой.
Парадным входом. Продолжением руки.
И были его помыслы легки,

Пока она сияла. Он был свят,
Он «пил» её успех, её фасад.
Но стоило ей тень отбросить не туда,
Его сжигал огонь токсичного стыда.

Однажды, на приёме, средь вельмож,
Где каждый жест был выверен и схож
С балетом, Галатея вдруг… чихнула.
И, оступившись, вазу подтолкнула.

Осколки брызнули. Она, живой же человек,
В испуге не подняв дрожащих век,
Шептала: «Милый... Боже, извини…
В глазах круги... И яркие огни...»
Но Скульптор побелел. В его глазах
Зажёгся не сочувствие, а страх.

И дикий гнев. Ему казалось: ваза
Разбита им. Что эта вот «зараза»,
Неловкость, слабость, человечий сбой,
Покрыла тело коркой гнойной, злой.
Словно на лице вскочил гнойник,
И «Идеал» в глазах толпы поник.

Он сжал её плечо до синяков:
«Ты что творишь?! Позор-то нам каков!
Ты — мой Шедевр! Ты мой Пьедестал!
А ты устроила такой скандал!
Твоя ошибка — это мой провал!
Ты — зеркало! А ну-ка, стой ровней!
Не смей краснеть! Не смей быть из людей!»

Она заплакала: «Мне больно! Я жива!
Я не могу стоять, как тетива,
Натянутая вечно! Я — не ты!
Устала я от этой немоты!
Я просто оступилась. Я не Бог.
Укрой меня, чтоб мир не был так строг…»

«Укрыть?! — взревел он. — Спрятать эту гниль?!
Ты трещина на мне! Ты просто пыль!
Я создал Совершенство! А не плоть,
Что можно так бездарно расколоть!
Твоя слеза как ржавчина на мне!
И эту слабость выжгу я в огне!»

И он схватил резец. И молоток.
Чтоб уничтожить жизненный росток,
Чтобы стесать «неправильный» изгиб,
Из-за которого он (как считал) погиб
В глазах толпы.

Он бил по слёзам. Бил
По дрожи губ, что он так не любил.
Он отсекал всё то, что было в ней
Живым, неловким, тёплым, до камней.

«Я сделаю тебя опять немой!
Идеальной! Гладкой! И прямой!
Чтоб ни одна морщинка не могла
Сказать, что ты не божество, а мгла!»
Удар. Ещё удар. И хруст костей
Сливался с звоном мраморных частей.
Она кричала. Но он слышал лишь
В своих ушах немую злую тишь.

Он «чистил» зеркало своё,
Уничтожая, убивая бытиё
Того, кто «предал» замысел его.

И стало тихо.
Пыль легла на пол.
Он выдохнул. Он стёр «позорный» скол.
Пред ним стояла, идеальна и бела,
Фигура. Без дыханья. Без тепла.
Без носа. Без руки. И без души.
Лишь камень, что обтёсан был в тиши.

Она была мертва. Зато чиста.
И сомкнуты навек её уста.
Зато не опозорит никогда
Его величье.

Но... Взглянув в её
Застывшее, холодное лицо,
Вдруг понял: зеркало разбито. И кольцо
Стыда разжалось. Но теперь он одинок.
Вокруг осколки. И немой урок:

Никто не отразит его лица.
Он царь руин. И нет тому конца.
Он обнял камень. Холод жёг ладонь.
Он сам убил единственный огонь.
Мораль у басни такова:

Кто ищет в близком лишь своё лицо,
Тот надевает на любовь кольцо
Удушья.

Помни: пятна на плаще
Жены — не язвы на твоём плече.
Она другое, с жизнью, существо.
И право быть неловкой — естество.

Но если ты глядишь
В другого, как в витрину, и дрожишь,
Что трещинка на ней — твой личный крах,
То ты убийца. И в твоих руках
Любое «мы» рассыплется во прах.
Ты разобьёшь живое зеркало, чтоб скрыть
Свой стыд. И будешь с мёртвым камнем выть.