Он рос в загоне. Вонь, навоз и шерсть.
Он ненавидел цифру «пять», любил лишь «шесть».
Шестёркой быть удобно. В стаде, в массе.
Он жрал траву. Давился ей на трассе
Пищеваренья. Но рвало по утрам.

Хотя твердил он: «Я овца. Я тут. Я там,
Где все». Хотя хребет трещал от мощи,
Он делал вид, что он слабей и проще.
Сбивал клыки о камни, чтоб не ныли.
Чтоб не мешали блеять. Чтоб забыли.

Пришёл Матёрый. В шрамах, не от фарта.
В глазах ни жалости, ни страха, ни азарта.
Толкнул юнца к воде: «Смотри, урод.
Ты видишь гриву? Видишь этот рот?

Ты — хищник. Танк. Машина для убийства.
Кончай дрожать. Кончай свои витийства».
Юнец отпрянул. Вжался брюхом в грязь.
«Нет! Это глюк! Я — агнец! Я не князь!
Отстань! Я не хочу! Мне страшно быть собой!»

Матёрый рыкнул: «Ты рождён дать бой.
Ты можешь править. Можешь защищать.
Тебе лишь нужно рык свой выпускать».
«И что потом? — юнец визжал в ответ. —
Решать, кто жив, кто мёртв? Держать совет?

Искать еду? И отвечать за стаю?
Нет. Я пас. Я лучше здесь сгниваю.
Быть Львом — ведь это груз. Ответ и боль.
А здесь я — жертва. Маленькая роль.
Здесь виноват не я. А пастухи.

Здесь мне прощаются мои грехи.
Мне проще здесь, в тепле, среди овец.
Иди ты к чёрту, старый лжец!»
Матёрый плюнул. И ушёл во тьму.
А ночью волки подошли к холму.

Загон взревел. Метнулось стадо вбок.
А Лев... не побежал. Он лёг. В песок.
В навоз и жижу. Зажмурил жёлтый глаз.
«Меня здесь нет. Я — тень. Я просто пас».
Он слышал хруст. Он слышал стон овец.

Он чуял кровь, горячий, злой свинец.
Волк наступил ему на лапу. Рыкнул.
Но не загрыз. Он к запаху привык.
От Льва не пахло львом. Разило страхом.
И волк прошёл. Оставив его прахом.

Рассвет. И тишина. Живых одна лишь треть.
И он живой. Ему бы умереть,
Сгорая от стыда.
Но нет. Он встал. Стряхнул

С себя ошмётки шерсти. И вздохнул.
Он посмотрел на трупы тех «друзей»,
Кого он мог спасти. Но жизнь своя — ценней.
И он остался. Жрать траву и гнить.
Свою природу в страхе хоронить.

И выпали клыки от сена и тоски.
Свалялась грива в сальные куски.
Он растолстел. Одышка. Диабет.
Он прожил долгий, жалкий, серый бред.
Он стал «Старейшиной». Учил ягнят:

«Сиди потише. А не то съедят.
Ты на меня смотри: я выжил, я мудрец.
Смирение — вот доблесть и венец».
Он верил в это. Врал себе в лицо.
Нося на шее рабское кольцо.

Лев не погиб. Но он уже не лев.
Он стал скотом, он подавил свой гнев.
На жалобы о том, как мир жесток, Как страшен лес.
Хотя он сам в ярмо залез.
И жизнь свою потратил лишь на то,

Чтоб ныть о том, как этот мир жесток.
Хотя он сам надел свой поводок…

Мораль простую здесь найдёшь:
Трагедия не в том, что ты умрёшь.
А в том, что ты в себе себя убьёшь.
Ты выживешь. Ты будешь сыт и пьян.
Ты оправдаешь каждый свой изъян.

Но в зеркале, когда пойдёшь попить,
Ты будешь видеть
Того, кого забыл включить.
Ты будешь видеть гриву и оскал,
Который ты
На сено
Променял.