В мастерской, где свет играл,
Жил Стеклодув, он создавал
Хрустальный мир, где нет изъяна.
А рядом с ним, в тени, туманно,
Стоял Горшок из глины, прост,
Без блеска, без высоких звёзд.

Он был сосудом для воды,
Для молока, для теплоты.
А Стеклодув — был бог, творец,
Своих творений злой венец.

И вот, в движении своём,
Что было вверено огнём,
Маэстро, в творческом пылу,
Скользнув, Горшка толкнул в углу.

И треск раздался, тонок, сух,
Что резал и Горшок, и слух.
«Ты сделал больно мне, пойми…» —
Горшок промолвил. «Чёрт возьми! —
Ответил Мастер. — Что за бред?
В моих движеньях фальши нет!
Тебе почудилось. И впрочем,
Твой материал не так уж прочен,
А я безукоризнен, я отточен».

И снова, в танце рук своих,
Он задевал его. И стих
Горшок. Но трещины-лучи
В его душе росли в ночи.

Он чувствовал, как расползался
По телу холод, как менялся
Привычный мир. Он вновь сказал:

«Я чувствую! Я не солгал!
Ты ранишь…». Мастер фыркнул: «Снова?!
Какая чушь! Даю вам слово,
Вы слишком хрупкий! Вы — проблема!
Вот в чём вся суть, вся теорема!

«Взгляните на мои творенья,
В них нет ни тени от сомненья!
Так может, дело в вас?
Вы просто созданы для сглаз,
Для трещин, сколов и потерь…
Не веришь? Так возьми, проверь».

Горшок замолк. И взгляд упал
В себя, как в опустевший зал.
Быть может, прав он? Может, я —
Лишь пыль, ошибка бытия?
Он прав, я прах, я просто глина,
И в этом вся моя причина».

И тут творца неловкий взмах
Разбил его сомнения в прах —
И черепок отпал, блестя,
Души раскол в себе неся.

Горшок взглянул на свой изъян,
На этот рваный, страшный шрам.
И прошептал: «Он был так прав…
Во мне гнилой, дефектный нрав.
Я треснутый. Я изначально
Был создан, видно, так печально».

Он не заплакал. Не вскричал.
Он просто тихо замолчал.
Он умер в тот же день, в углу,
Приняв на веру ту хулу,
Что боль его — его лишь плод.

А Мастер, не заметив тот
Исход, творил хрустальный лес,
И был собой доволен бес.

Не дай себя перечеркнуть:
Есть ложь, что входит в кровь, как ртуть,
Жестоко искажая суть.
Она не спорит, а даёт
Взамен твоих зеркал — своё.

Но в нём ты видишь лишь уродство,
Своё врождённое сиротство.
И, чтоб не спорить с отраженьем,
Ты сам становишься лишь тенью.