Жил Филин, книжник молодой,
Смышлёный, но с пустой душой.
Однажды в скалах, средь камней,
Нашёл он келью, а уж в ней
Орлиное наследье, стопки книг,
Что царь пернатых сам постиг.

И Филин, с памятью стальной,
Впитал тот слог до запятой.
И вот уже лесной тропой
К нему побрёл народ гурьбой.

Ведь слух прошёл, что в той горе
Живёт мудрец, под стать заре.
И Филин, глазом не моргнув,
Чужой цитатой всех заткнув,
Давал советы наперёд,
И в восхищенье был народ.

Он говорил Орлиным «Я»,
И все кричали: «Вот судья!
Вот истинный лесной пророк!»
А он дрожал, как мотылёк…

Ведь каждая хвалебна ода
Была как пытка для него.
Он ждал вопроса одного,
На что в пергаменте ответа нет,
И вскроется его секрет,
Что он не мудр, просто вор,
Что пуст его тщеславный взор.

И вот, дрожащий под кустом,
Нашёлся маленький совёнок.
Он пискнул: «Дядя, я упал!
Я крылья слабые сломал…
Нет, не сломал, но страшно мне!
Как мне взлететь к родной сосне?»

И Филин замер. В сотнях строк
Про сотни бед и сто дорог
Писал Орёл... Но про «сейчас»,
Про этот миг и этот час
Там не было ни запятой.

И Филин, сгорбленный, пустой,
Вдруг сбросил маску мудреца
И тихо выдохнул с крыльца:

«Малыш... Я не читал о том.
Я просто книжный, старый гном.
Я... не умею. Я не знаю».

И в этот миг, по краю, с краю,
Прошла дрожь правды. Он сказал!
Он идола с себя сорвал!

И, чувствуя живую дрожь,
Забыв про пафос и про ложь,
Шепнул: «Но знаешь... Ты рискни.
Крылом поток вот этот пни...
И просто падай. Вверх. Туда».

Совёнок прыгнул. И, о да,
Коряво, боком, но пошёл!
Поток упругий он нашёл!

А Филин плакал. Первый раз.
Не от цитат и пышных фраз,
А от того, что сам родил
Тот свет, что тьму в нём победил.

Усвой мораль, пока жива:
Чужие умные слова
Лишь маска, что скрывает страх,
И рассыпается, как прах.

Нет тяжелей судьбы, поверь,
Чем охранять чужую дверь
И быть «великим» мудрецом
С пустым и краденым лицом.

Ведь мудрость — это не багаж,
Не склад цитат, не антураж,
А искра, что зажжёшь ты сам.
Поверь в себя. Ты можешь сам.