«А у вас есть дети?»: когда терапевту говорить о себе

Учебная реконструкция от первого лица: клиент, его история и обстоятельства терапевта созданы для разбора.

Ему сорок один, он инженер-проектировщик и полгода как развёлся. Дочь, ей восемь, живёт с матерью и приезжает к нему через выходные. Пятая встреча. Он рассказывает, что в эту субботу дочь ехать не захотела: сказала по телефону, что у него скучно, а у подружки день рождения. Рассказывает ровно, с той интонацией, с какой говорят о сорванной поставке, и вдруг поднимает глаза.

У меня была секунда, и за эту секунду успело пройти несколько ответов. Сказать как есть, одним словом. Спросить, почему он спрашивает. Промолчать с понимающим лицом и подождать, что он скажет дальше. Было и желание, которое я разглядел только вечером: чтобы он не решил, будто я его не пойму.

Я выбрал ход, которому меня когда-то учили как безопасному.

Дальше всё шло правильно. Он аккуратно рассказал, как провёл субботу один и что планирует на следующие выходные. Я задавал хорошие вопросы. Сессия получилась ровной, как отчёт, и в конце он сказал «спасибо» чуть официальнее, чем обычно. Разбор этой минуты занял у меня больше времени, чем сама встреча.

Вопрос за вопросом

Личный вопрос клиента редко бывает только просьбой о сведениях. «У вас есть дети?» в этой сцене может значить «поймёте ли вы меня», «не считаете ли вы меня плохим отцом», «вы здесь человек или функция», «а вам вообще можно задавать вопросы». А может значить ровно то, что сказано: человеку интересно, с кем он разговаривает, и спросить о детях в разговоре о детях обычная вежливость. Эту версию легко пропустить, потому что профессиональный ум любит находить смысл, и тогда поиск вопроса за вопросом сам становится толкованием там, где толковать нечего. Различать помогает то, что было до вопроса и что происходит после. Задан ли он сразу после рассказа, в котором человеку было стыдно. Повторяются ли такие вопросы рядом с одной и той же темой. Как он реагирует, когда ответа нет.

Второе, что стоит держать в голове: молчание о себе тоже сообщение. Мой вопрос в ответ сообщил клиенту что-то, просто не то, о чём он спрашивал. Он мог услышать «вы спросили лишнее» или «здесь отвечаю не я». Для человека, который полгода живёт с ощущением, что его вывели за дверь собственной семьи, оба прочтения не нейтральны. Нейтральной позиции здесь, строго говоря, нет. Есть ответ, есть отказ и есть разные способы отказать.

И третье: часть самораскрытия происходит без нашего решения. Кабинет и книги на полке, кольцо на руке или его отсутствие, возраст, акцент, внезапный отпуск, беременность, страница в сети, которую клиент нашёл сам. Он всё это видит и делает выводы. Поэтому вопрос «раскрываться ли» поставлен неточно: раскрываемся мы в любом случае. Решаем мы другое. Что сказать словами, ради кого, в какой момент и что произойдёт сразу после.

Чья это реплика

Начинать решение я бы стал с себя: чья потребность сейчас просит слова. Вопрос неудобен тем, что обращён в обе стороны.

Желание рассказать о себе обычно узнаётся по давлению. Фраза «у меня тоже так было» уже сложилась и ждёт паузы. Есть ощущение, что без неё клиент останется один, хотя он об этом не просил. После неё ожидается облегчение, и не только у клиента. За давлением бывает разное. Желание понравиться и выглядеть человечным. Неловкость от асимметрии, когда один рассказывает всё, а другой только слушает. Бессилие: помочь нечем, и кажется, что хотя бы собственный опыт пригодится. И незаметное предписание, потому что «у меня тоже было, и я выбрался» говорит не только о сходстве, но и о том, как правильно выбираться. О том, как отклик клиента начинает регулировать самочувствие терапевта, я писал в тексте о тихом нарциссизме кресла. Самораскрытие одно из мест, где это видно отчётливее всего: рассказ о себе естественно ждёт ответа. Проверка простая. Если клиент пропустит мой рассказ мимо ушей, станет ли мне обидно? Если да, рассказ был отчасти для меня.

Но желание промолчать тоже бывает моим. В сцене вопрос в ответ был выучен как безопасный, и он действительно был безопасен. Для меня. Не пришлось решать, не пришлось показывать, что у меня есть жизнь, в которой я, возможно, тоже не всё умею. Привычка прятаться за функцией выглядит как дисциплина, и заметить её труднее, чем словоохотливость: на терапевта, который ничего о себе не говорит, никто не жалуется. Признаки те же, только с обратным знаком. Облегчение оттого, что удалось не ответить. Раздражение на сам вопрос. Ощущение, что клиент «лезет».

Это не тот же разговор, что о роли, которая перестаёт сниматься за пределами кабинета: о ней я писал отдельно и там же оговаривал, что недостаток живости не лечится рассказами клиентам о себе. Здесь вопрос уже: одна реплика на одной сессии и то, кому она служит.

Рабочая проверка, которой я пользуюсь, звучит не как «можно ли сказать», а как «смогу ли я не сказать и выдержать это». Если не смогу, говорить пока рано, даже если сказанное было бы полезно. А если мне трудно ответить даже тогда, когда ответ напрашивается, это тоже материал, только обо мне.

Самораскрытие и непосредственность

Согласия о том, полезно ли самораскрытие, в профессии нет, но в исследованиях есть различение, которое полезнее большинства правил. Две интервенции разводят; формулировки ниже мои. Самораскрытие: терапевт сообщает что-то о себе, факт своей жизни, своё переживание, свой опыт. Непосредственность (в англоязычной литературе immediacy): терапевт говорит о том, что происходит между ним и клиентом прямо сейчас. «Я замечаю, что после моего вопроса вы стали говорить суше». Первое приносит в комнату жизнь терапевта, второе его участие в этой встрече. И риски у них разные. Рассказ о себе может увести фокус к терапевту. Реплика о происходящем между нами может прозвучать как обвинение или как требование немедленно разбираться в отношениях.

Теперь о данных. Обзор Хенретти и Левитт (2010) начинается с цифры из опросов 1987–1994 годов: больше девяноста процентов терапевтов говорят клиентам о себе. Дальше авторы признают, что последствия неясны, а результаты расходятся от работы к работе. Через четыре года те же авторы с коллегами (Хенретти и коллеги, 2014) метааналитически свели 53 экспериментальных и квазиэкспериментальных исследования, где самораскрытие сравнивали с его отсутствием. В среднем раскрывающегося консультанта оценивали благоприятнее, и участники охотнее готовы были рассказывать ему о себе. Благоприятнее, чем отсутствие раскрытия, оценивались, в частности, раскрытия, которые показывали сходство с клиентом, касались опыта вне терапии или имели негативное содержание, а раскрытие сходства повышало ещё и готовность вернуться к такому консультанту. Одним из модераторов оказалось отношение самих исследователей к самораскрытию, что тоже кое-что говорит о теме.

Качественный метаанализ Хилл, Нокс и Пинто-Коэльо (2018) смотрел на реальную терапию: 21 исследование о том, что следовало за самораскрытием и непосредственностью, без аналоговых и корреляционных работ. Чаще всего следовали улучшение отношений, улучшение состояния клиента и инсайт, и в большинстве случаев последствия были благоприятными. Самораскрытие чаще сопровождалось улучшением состояния клиента, общей полезностью и улучшением отношений, непосредственность чаще тем, что клиент открывался и сам начинал говорить о происходящем здесь и сейчас. А в натуралистическом исследовании 52 терапевтических пар (Левитт и коллеги, 2016) число раскрытий на ранних сессиях не было связано ни с исходом, ни с альянсом. Связь зависела от того, что сообщалось. Раскрытия сходства сопровождались меньшей выраженностью симптомов после сессии, чем раскрытия, где не было ни сходства, ни различия; раскрытия, которые очеловечивали терапевта, тоже, по сравнению с выражением признательности или ободрения. А нейтральные по содержанию раскрытия были связаны с лучшим функционированием клиента, чем рассказ о негативном или позитивном в жизни терапевта.

Чего эти данные не говорят. Эксперименты меряли, как терапевта воспринимают, а не помогла ли терапия. Натуралистические работы описывают раскрытия, которые терапевты сами сочли уместными: тот, кто говорит о себе при хорошем контакте и молчит при плохом, даст в данных благоприятную картину, даже если раскрытие само ничего не изменило. Исследование 2016 года корреляционное и проведено в одном университетском консультационном центре; где и с кем собраны работы, вошедшие в оба метаанализа, по аннотациям, которые я читал, не видно, и переносить выводы на частную практику и другую культуру стоит осторожно. Я читаю эти работы как довод против запрета, но довод ограниченный. Раскрывающегося терапевта оценивали благоприятнее, а за раскрытиями, которые терапевты сочли уместными, чаще следовало хорошее. Это не знание о том, как часто раскрытие вредит, и никакой безопасной дозы из этого не следует. То, что связь зависела скорее от содержания, чем от числа раскрытий, показало одно корреляционное исследование: для меня это повод присматриваться к содержанию, а не установленный закон. И на вопрос, который стоит перед терапевтом в конкретную секунду, говорить ли этому человеку сейчас, они не отвечают и отвечать не обещают.

Что сказать, сколько и куда вернуться

Если решение сказать принято, остаются вопросы поменьше, и они определяют больше, чем само решение.

Что сообщается. Факт («да, есть»), переживание («мне знакомо, каково ждать звонка, который не приходит») и способ справиться («мне в такой ситуации помогло…») это три разные реплики. Факт почти ничего не предписывает. Переживание может снимать стыд: раскрытие сходства сопровождалось благоприятными результатами и в метаанализе 2014 года, по сравнению с отсутствием раскрытия, и в исследовании 2016 года, по сравнению с раскрытиями без сходства. Способ справиться рискованнее остальных, потому что, сказанный терапевтом, он легко становится рекомендацией: клиент слышит не «у меня было похоже», а «делайте как я». При этом в когнитивно-поведенческой традиции такой рассказ используют намеренно, как моделирование. Голдфрид и коллеги (2003) описывают его наряду с нормализацией реакций и обратной связью клиенту о том, как он действует на других, но и они советуют терапевту проверять собственные мотивы. Ещё один признак: улеглось ли своё. О том, что болит до сих пор, говорить в чужой час опасно. Клиент чувствует это раньше, чем терапевт договаривает фразу, и начинает о нём заботиться.

Сколько. Короче, чем хочется. Одной-двух фраз почти всегда достаточно, и существеннее самого раскрытия реплика, которая идёт следом и возвращает разговор: «а как это у вас?». Если после моего рассказа клиент задаёт уточняющий вопрос, короткий ответ на него бывает вполне уместен. Повод проверить себя появляется, когда разговор обо мне длится дольше, чем нужно для ответа, и меняет назначение. Клиент начинает меня утешать или расспрашивать из вежливости, подбирает слова, чтобы меня не задеть, возвращается к себе с оговоркой «ну, у меня-то мелочи». Это признаки того, что роли начинают меняться, и чем приятнее мне такой разговор, тем внимательнее стоит на него посмотреть.

Кто этот клиент. Одна и та же реплика по-разному ложится на разную организацию личности, и логика здесь та же, что в тексте об уровне личностной организации: интервенция одна, событий несколько. Можно предположить, что человеку с выраженным стыдом короткое сходство чаще помогает, а человеку, привыкшему заботиться о других, чаще мешает: он начнёт заботиться и о терапевте. При пограничной организации рассказ о себе легко становится материалом идеализации («вы единственный, кто понимает») или обесценивания («так вы такой же»), а иногда переживается как начало особых отношений, которые хочется продлить. Это гипотезы о вероятности, и проверяются они по тому, что клиент делает с услышанным на этой встрече и на следующих.

Какая рамка. В аналитической традиции сдержанность терапевта во всём, что касается его самого, часть техники: чем меньше клиент знает, тем яснее видно, что он приносит в отношения сам. Вопрос в ответ там продуманный ход, а не уклонение. В гуманистической традиции присутствие терапевта как живого человека само считается терапевтическим фактором. Ни одна из позиций не ошибочна, они по-разному взвешивают одну и ту же цену. Плохо, когда выбор между ними делают привычка или темперамент, а рамкой его называют задним числом.

Гутхейл и Габбард (1993) называли самораскрытие одной из областей, где проходят границы терапии, и отделяли вредные проблемы границ от невредных. В литературе это различение закрепилось как разница между пересечением границы, которое клиенту не вредит, и нарушением, которое вредит или эксплуатирует. Вывод их обзора уместен и здесь: судить о конкретном пересечении можно только в клиническом контексте. Добавлю своё наблюдение. Одно короткое раскрытие редко становится проблемой. Проблемой становится повторение, которого никто из двоих не замечает.

Три ответа на один вопрос

Вернусь к вопросу из сцены. Ни один из ходов ниже не правильный сам по себе.

Первый: ответить одним словом, как есть, и сразу вернуть разговор к нему.

Здесь могло стоять и «нет»: ход от этого не меняется. Намерение в том, чтобы показать, что вопрос допустим и ответ не секрет, и при этом не дать сведениям обо мне занять место его переживания. Уместен ход, когда контакт уже есть, когда вопрос задан не на пике стыда и когда я могу ответить спокойно, без желания добавить подробности. Риск в том, что ответ становится основанием для сравнения: «тогда вы знаете, каково это» или «тогда вам не понять», и разговор уходит в то, похожи ли мы. Ответы бывают разными. Клиент кивает и возвращается к рассказу, и тогда вопрос, скорее всего, был простым интересом. Клиент говорит «тогда вы понимаете», и с этим можно работать: что именно, по его мнению, я понимаю. Клиент бросает «ну вам-то легко», и это уже о том, каким он видит меня рядом с собой. Это тоже материал, может быть, самый ценный из трёх вариантов.

Второй: вопрос в ответ, как в сцене. Намерение в том, чтобы исследовать, что стоит за вопросом, не заполняя поле своими сведениями. Уместен он там, где сдержанность терапевта входит в договорённость и клиент о ней знает, и там, где такие вопросы уже повторялись и сами стали темой. Риск в том, что вопрос в ответ звучит как упрёк, особенно для человека, который и так ждёт оценки, и что спросивший из неловкости чувствует себя пойманным. Что произошло, обычно видно сразу. Клиент начинает рассказывать, что стояло за вопросом, и тогда ход сработал. Клиент говорит «неважно» и становится правильным, и тогда он, скорее всего, услышал отказ. Это стоит назвать вслух, в тот же день или на следующей встрече.

Третий: не отвечать и сказать почему.

Намерение в том, чтобы сохранить сдержанность и при этом не оставить клиента гадать, что он сделал не так: ход честнее молчания, потому что делает рамку видимой. Предпочесть его прямому ответу стоит, когда сдержанность в личном входит в мой способ работы и ответ одному клиенту означал бы исключение, которое потом придётся объяснять. Или когда вопрос касается того, что у меня самого ещё не улеглось, и короткий ответ не получится спокойным. Вопроса в ответ он лучше там, где клиент уже однажды услышал в нём упрёк: прозрачный отказ не заставляет его угадывать, почему ему не ответили. Риск в том, что объяснение прозвучит как лекция о правилах или как вежливо закрытая дверь.

Ответы снова бывают разными. Клиент говорит «понятно» и возвращается к рассказу заметно свободнее: для некоторых людей ясная граница успокаивает больше, чем откровенность. Клиент говорит «понятно» и замолкает, тон становится суше, и тогда отказ, скорее всего, прозвучал как отвержение. Это можно назвать: «Кажется, это прозвучало как закрытая дверь. Каково вам было это услышать?» И выдержать ответ, в том числе обиду. Клиент возражает: «Я вам рассказываю всё, а вы мне ничего», и тогда сама асимметрия становится темой. Её несправедливость можно признать, не отменяя рамку, и спросить, где ещё в его жизни он рассказывал, а ему не отвечали.

Где эти ориентиры не помогают

Всё сказанное относится к индивидуальной работе со взрослыми. В группе раскрытие ведущего адресовано сразу всем и проходит через несколько отношений одновременно. В работе с ребёнком в разговоре участвуют родители. В маленьком городе или в профессиональном сообществе клиент может знать о терапевте больше, чем тот когда-либо ему скажет, и тогда вопрос уже в том, как говорить о том, что и так известно. Своя логика у раскрытия, которое нужно по другим причинам: болезнь терапевта, перерыв, обстоятельства, которые влияют на встречи. Там на первом месте право клиента знать, почему работа меняется. И если клиент в остром состоянии, рассказ терапевта о себе, по-моему, почти всегда лишний: в такие часы человеку нужна опора, и чужая история её скорее отнимает.

Через неделю

На следующей встрече я вернулся к той минуте. Сказал, что в прошлый раз ответил вопросом на вопрос и, кажется, это прозвучало так, будто он спросил лишнее. Потом ответил, одним предложением, как есть. Каким был ответ, для разбора неважно. Пожалуй, это тоже ориентир: если вам кажется, что от содержания ответа зависит многое, стоит спросить себя, почему.

Он помолчал.

Выходит, спрашивал он не о детях. Ни «да», ни «нет» на его настоящий вопрос не отвечали, а мой вопрос в ответ, похоже, подтвердил то, чего он боялся: здесь тоже оценивают. Через неделю сработали не сведения обо мне, а то, что я вернулся и признал, что прошлый ход что-то закрыл. Почему признание своей части действует иначе, чем объяснение намерения, я разбирал в тексте о том, как терапевту извиняться.

Был бы лучше прямой ответ сразу, я не знаю. Возможно, он привёл бы к тому же разговору быстрее. Возможно, любой из двух ответов он услышал бы как ещё одну оценку, «у меня получается» или «вам не понять», и стыда стало бы больше. Знаю я другое: ход, который казался мне нейтральным, нейтральным не был, и решение о самораскрытии я принимал и в ту минуту, когда думал, что просто его избегаю. Открытым остаётся вопрос, который в ту секунду я себе не задал: о чём он сейчас спрашивает, о том, как живу я, или о том, как я отношусь к нему.