Клиентка, её сын, учительница, родительский чат и наши встречи придуманы для этого разбора, как и финал.

Ей тридцать восемь, она логист, в терапии пятый месяц: пришла с тревогой и плохим сном. Сыну Мише одиннадцать, он в пятом классе.

Встреча начинается не с того, о чём мы договаривались. Накануне вечером классная руководительница написала в родительский чат, где двадцать шесть родителей: «Родители Миши Т., в третий раз прошу провести с сыном беседу о поведении на уроках». Телефон клиентка не достаёт, пересказывает сообщение по памяти. «Это было так унизительно. Я чуть сквозь землю не провалилась». Подруга, которой она переслала снимок экрана, ответила: «Да она всем так пишет, не бери в голову». Весь вечер, по её словам, она повторяла себе то же самое.

Потом она поднимает глаза: «Она же специально выставила меня перед всем чатом. Могла написать лично. Вы же видите, что она ко мне придирается?»

Здесь я остановлю сцену. Прежде чем отвечать, стоит понять, о чём меня просят.

Валидация: признать обоснованное, а не согласиться со всем

В словаре Американской психологической ассоциации валидация (validation) — процесс установления истинности или логической состоятельности чего-либо. Пример словаря — проверка, измеряет ли инструмент исследования то, для чего создан; поэтому в выдаче рядом с «валидацией чувств» стоит психометрическая валидизация методик, о ней здесь речи нет. В некоторых видах психотерапии, по той же словарной статье, валидация может принимать форму отражения терапевтом суждений или переживаний клиента.

Рабочее определение есть в диалектической поведенческой терапии, которая выросла из работы Марши Линехан. В обзоре Чепмена 2006 года валидация — подтверждение или признание того, что обоснованно или верно в переживаниях, эмоциональных реакциях, мыслях или мнениях пациента. Среди задач терапевта там названо валидировать эмоциональные реакции, которые обоснованны или соответствуют фактам ситуации. И в каждой сессии терапевт уравновешивает принятие и валидацию со стратегиями решения проблем и изменения.

Формулировку самой Линехан, 1993 года, я привожу по статье Куо и соавторов: книгу я не открывал. Валидировать значит сообщить человеку, что его реакции имеют смысл и понятны в контексте его жизни или ситуации. Инвалидация сообщает, что он ошибается в описании или анализе собственного опыта. В той же терапии описаны шесть уровней валидации, выстроенных по иерархии; о них я знаю по аннотации исследования, о котором ниже, и перечислять их не буду.

Дальше уже моё чтение, а не часть определений. Признаётся то, что в реакции, мыслях и мнениях человека обоснованно и понятно в его положении. Согласием со всей его версией валидация от этого не становится: в определении речь о том, что обоснованно или верно, а не обо всём сказанном.

И одно неудобство самого слова. Основное словарное значение — установить истинность, поэтому «подтверждение» легко услышать как подтверждение правоты. Ровно о таком подтверждении и просит вопрос «вы же видите?», хотя в психотерапии этим словом называют другое.

Что соединено в одном вопросе

В её вопросе три разных предмета. Первый — переживание и то, насколько понятна реакция: про сына написали при двадцати шести родителях, и ей было унизительно. Второй — мысли и мнения. Часть из них обоснованна: написать лично учительница действительно могла. Часть — вывод о намерениях: «специально», «придирается». Это вывод о человеке, которого я не видел и о котором знаю только с её слов. Третий — факты: что именно написано, писали ли так о других детях, что было на уроке.

Валидация обращена к первому и к обоснованному во втором. Вывод о мотиве я не заверяю и не оспариваю. Могу признать, что этот вопрос для неё важен и понятно, почему он возник. Факты — отдельная совместная работа, и она нужна, когда от них зависит её решение: написать учительнице или ничего не делать. Проверять, правдиво ли она рассказывает, задачи нет.

Похожие слои, когда оба партнёра сидят в кабинете, разведены в разборе нейтральности в парной терапии. Здесь второго участника истории в комнате нет, и вопрос другой: где кончается моё знание.

Ещё одно различение. У меня может быть своё мнение о самом поступке, например что замечание о ребёнке лучше делать лично, а не при всём чате. Такому мнению нужно своё основание, помимо её рассказа, и говорить его стоит как моё мнение. Намерений учительницы оно не доказывает, и признания её переживания не заменяет.

Подтвердить, проверить или признать

Первый возможный ответ:

— Да, похоже, она к вам придирается: могла ведь написать лично.

Намерение понятное: встать рядом и наконец сказать то, чего ей не сказала подруга. Но ответ подтверждает мотив, то есть заверяет намерение человека, которого я не знаю. Оценить поступок и знать, зачем его совершили, — разные вещи, и «могла написать лично» ещё не даёт «придирается». Рисков вижу три. Слова специалиста могут уйти в конфликт: «даже психолог сказал». Вопрос, который для неё пока открыт, закрываю за неё я. А если потом выяснится иное, моё слово уже отдано версии. Ответить на это она может облегчением, и тогда легко не заметить, что вопрос закрылся, или новым кругом доказательств: «вот и я говорю». Мнение о поступке, у которого есть своё основание, бывает уместно. Заверение мотива в этой сцене я уместным не вижу: даже если учительница и правда придирается, знать этого я не могу.

Второй:

— А про других детей она так пишет?

Намерение тоже честное: не принимать версию на веру и собрать факты. Первым ходом такой вопрос может прозвучать как проверка, не преувеличивает ли она. «Она всем так пишет» она уже слышала от подруги, и мой вопрос легко услышать как то же самое, только голосом специалиста: вам не из-за чего расстраиваться. В ту же сторону работают «понимаю, но…», объяснение чужого поступка и поспешный переход к тому, что делать. Механическое «ваши чувства валидны» тоже может прозвучать дежурно. Ответы возможны разные: «не знаю, не смотрела» и молчание; «вы тоже думаете, что я накручиваю?»; спокойный рассказ, если до вопроса признание уже прозвучало. Уместен он, когда ей важно разобраться в фактах и это уже понятно нам обоим.

Вопрос о фактах может работать и иначе. В разборе того, что не всё внутри клиента, вопрос о том, что случилось с другой сотрудницей, взял обстоятельства клиентки всерьёз: её спросили о других, чтобы проверить угрозу, которую она видела. Разницу я вижу не в форме вопроса, а в том, что он предполагает о её восприятии и что прозвучало до него. Это моё чтение двух сцен.

Третий:

— Когда про вашего сына пишут при двадцати шести родителях, понятно, что хочется, как вы сказали, провалиться сквозь землю, и понятно, что вы до сих пор об этом думаете. Написать лично она действительно могла. Хотела ли она вас выставить, я не знаю: её сообщение я знаю только в вашем пересказе. Но то, что вам было унизительно, я под сомнение не ставлю.

Слово «унизительно» здесь её, я его возвращаю, а не подбираю за неё. Ответ признаёт переживание и обоснованную часть мысли, прямо говорит, чего я не знаю, и не ставит под сомнение то, что она пережила. Говорю так, когда она в контакте, опасности нет и решения прямо сейчас не требуется. Рисков два: «я не знаю» можно услышать как «вы неправы», а «понятно» при повторении становится формулой. Ответить она может слезами, облегчением, продолжением рассказа или вопросом, с которого начинается следующая часть.

Когда и осторожный ответ слышится как сомнение

Она спросила: «То есть вы думаете, что она не специально?»

— Я не думаю ни так, ни так. Чего она хотела, я не знаю. А в том, что вам было унизительно, я не сомневаюсь.

Отступать к заверению не хочется, спорить тоже. Я повторяю признание короче и отделяю его от незнания. О самом сообщении я по-прежнему знаю только с её слов и знанием этого не называю. Тому, кто пришёл за ответом, такая реплика может показаться уклонением; тогда я спрашиваю, как прозвучали мои слова.

Она снова вернулась к словам подруги и добавила: «Я уже не понимаю. Может, я правда скандалистка».

— Про скандалистку я судить не возьмусь. Мне кажется, поправьте, если не так, что после всех «не бери в голову», чужих и своих, сомнение переехало с учительницы на вас.

Это моя версия, и я подаю её как версию. Она может не подойти, и тогда я спрашиваю, как это видит она. Она помолчала, а потом рассказала, что вечером Миша молчал за ужином, а она его ни о чём не спросила.

По каким признакам видно, что признание дошло? Разговор продолжается её словами, появляется новый материал, как этот ужин. Против — короткие ответы, «то есть вы тоже…», нарастающие доказательства своей версии: возможно, в моих словах она слышит сомнение. Тогда я не добавляю доводов, а повторяю признание её словами, без «но», и прямо спрашиваю, не прозвучало ли, будто я ей не верю. Если реплика уже ранила, это разговор о ремонте, похожий на тот, где терапевт извиняется. Признаки при этом остаются поводом уточнить признание, а не доказательством, что валидация удалась. Про ужин она могла рассказать и без моих слов.

Факты — на следующей встрече

Через неделю она спросила сама: «Как мне понять, придирается она или нет?» Теперь факты понадобились для её решения, и мы разложили, что известно, что предполагается и что можно проверить. Известно, что сообщение ушло в общий чат и что учительница пишет о третьей просьбе. Мишу она после прошлой встречи спросила, что было на уроке; он сказал «нормально» и ушёл к себе. Предполагается, что сделано это специально и что так она пишет о многих. Проверить можно, были ли похожие сообщения о других детях, где прозвучали первые две просьбы и что было на уроке: последнего пока не знает никто, кроме учительницы и Миши.

За неделю она пролистала чат и нашла похожее сообщение о другом мальчике, двухнедельной давности. «Значит, не только меня. Но мне от этого не легче».

— То, что вам было унизительно, от этого не меняется. Меняется, возможно, то, что вы ей напишете.

Одно сообщение — ещё не правило. Вес версии «пишет так многим» вырос, но и она не доказана: особое отношение к этой семье по-прежнему возможно. Рабочая версия сдвинулась, а признанное на прошлой встрече осталось на месте. Вторая половина реплики может прозвучать как подталкивание, поэтому дальше я жду, заговорит ли она о письме сама.

Что показывают исследования валидации

Карсон-Вонг, Хьюз и Ризви в 2018 году закодировали 121 сессию индивидуальной диалектической поведенческой терапии с 35 клиентами учебной клиники; я знаю работу по аннотации. Общая частота валидации не была значимо связана с изменением эмоций клиента в сессии. Более частое использование высоких уровней было связано с более позитивным и менее негативным аффектом, низких — с менее позитивным. Данные корреляционные и собраны в одной клинике, причинных выводов из них не сделать.

Куо, Фицпатрик, Ип и Уляшек в 2022 году проверили валидацию в лаборатории; в полном тексте я читал введение, процедуру, результаты и ограничения. 126 студентов представляли сцену отвержения и называли свою самую сильную эмоцию. «Валидацией» в эксперименте было сообщение, что так же ответили 90 % других участников, «инвалидацией» — что так ответили 10 %. Эффект валидации зависел от эмоции и от выраженности эмоциональной дисрегуляции. Инвалидация в этой процедуре, вопреки ожиданию авторов, не усилила негативных эмоций. Ограничения они называют сами: удобная выборка студентов и стандартная воображаемая задача.

Вывод скромный. Эти данные не показывают, что признание успокаивает, и «валидация» в эксперименте устроена иначе, чем ответ терапевта. На сцену я их не переношу. Для меня они довод не сводить валидацию к формуле.

Куда тянет терапевта

После всех «не бери в голову» тянет стать первым, кто наконец встал на её сторону. Или наоборот, остаться трезвым, проверить и не дать себя увлечь. В этой сцене меня тянуло к первому, и я заметил это по тому, как быстро в голове сложилось «могла ведь написать лично». Оба порыва говорят о моей позиции больше, чем о клиентке.

Первым приходит желание встать рядом с клиентом или проверить его рассказ? Это зависит и от того, какая рабочая позиция обычно ведёт вас на сессии. Тест профессиональных субличностей описывает такие позиции: что каждая умеет и где устаёт. Ничего за вас он не решает, это повод присмотреться к себе. Тест профессиональных субличностей

Когда признание не стоит первым

Когда человек говорит о насилии, угрозах, преследовании или вреде ребёнку, правдоподобие рассказа не становится условием помощи. При непосредственной опасности оценка риска и необходимые действия не откладываются. Признание может их сопровождать, но в очереди перед ними не стоит.

Когда решение нужно принять сразу, например ответить в чате до утра, факты и решение тоже не ждут. Признание идёт рядом с ними, а не вместо них.

Если событие произошло между клиентом и мной, у меня есть своя версия, и это другой разговор, с асимметрией двух версий одного события: кто определяет, что произошло.

Валидация не заменяет работы над изменением. Баланс принятия и изменения, о котором пишет Чепмен, касается и этой сцены: признание не отменяет разговора о том, что она скажет сыну и учительнице.

Для части клиентов любая неполная поддержка звучит как отказ. Признание им тогда нужнее, а заверять то, чего я не знаю, уместнее от этого не становится. А тому, кто пришёл за советом, признание без ответа может показаться уклонением. Тогда я говорю, что вижу, и предлагаю то, что могу: например, вместе подумать, как написать учительнице.

Ответ учительницы

Через несколько дней после второй встречи она написала учительнице лично и спросила, что было на уроке. Та ответила на следующий день, сухо и подробно, по пунктам. Придирается ли она, так и неизвестно.

«Мне всё равно обидно, — сказала клиентка на следующей встрече. — Но я хотя бы знаю, что было на уроке».

У меня остаётся вопрос, на который я не знаю общего ответа: как в первую минуту понять, о чём человек просит — разделить с ним переживание или вынести приговор тому, кого в комнате нет?