В четверг утром на Броуд-Пике сошла лавина. Десять человек шли наверх между вторым и третьим лагерем, примерно на шести с половиной тысячах, и снег снял их со склона всех сразу. Два дня мир надеялся, вчитывался в данные трекеров, ждал вертолётов, которые не могли подняться из-за погоды. В субботу надежда закончилась официально: компания, которую он сам основал, подтвердила, что Нимсдай погиб, и что другие участники экспедиции тоже не выжили.
Нирмал Пурджа. Сорок три года. Если ты далёк от гор, то, возможно, знаешь его по фильму на Нетфликсе: непалец из бедной семьи, гуркх, потом боец британского спецназа, который в 2019 году прошёл все четырнадцать восьмитысячников планеты за сто восемьдесят девять дней. До него на это уходили годы, у первых — почти вся жизнь. Потом было первое в истории зимнее восхождение на К2, целиком непальской командой. За несколько дней до выхода он написал, что если возьмёт Броуд-Пик, то останется одна Чо-Ойю, и тогда он станет первым человеком, поднявшимся на все четырнадцать дважды без кислорода. Оставалось совсем немного.
И вот лавина. Обычная, безымянная, каких в Каракоруме сходят сотни за сезон.
Я пишу этот текст двумя людьми сразу. Один из них психотерапевт, который много лет слушает, как устроены люди. Второй стоял на Эльбрусе и Казбеке и знает, как пахнет ветер на пяти тысячах. Обычно эти двое во мне неплохо ладят. Сегодня им обоим есть что сказать.
Вопрос, который задают всегда
Под каждой такой новостью происходит одно и то же. Открываешь комментарии, а там: сами виноваты, делать им нечего, адреналиновые наркоманы, а о детях он подумал?
Я не хочу с этим спорить. Как терапевт я слышу в таких словах не злость, а страх, которому быстро нашли виноватого. Так спокойнее: если они какие-то не такие, безответственные, сломанные, то со мной, нормальным, этого не случится.
Но за всем этим стоит вопрос, который задают и без злости, искренне, с настоящим недоумением. Зачем? Зачем вы туда лезете?
И вот что я понял за годы: у этого вопроса нет ответа, который устроил бы спрашивающего. Потому что сам вопрос устроен неправильно. Слово «зачем» требует цели, которая лежит снаружи, за пределами дела. Зачем работаешь: чтобы заработать. Зачем бегаешь: чтобы похудеть. А у восхождения нет такого «чтобы». Оно, как музыка, не средство, а само содержание. Когда Мэллори спросили, зачем он идёт на Эверест, он ответил: потому что он есть. Сто лет эту фразу считают красивой отговоркой. А это, по-моему, самый точный ответ из возможных, просто он никого не устраивает.
Объяснить это словами примерно так же трудно, как объяснить музыку через описание. Можно рассказать про высоту звука, темп и устройство инструмента, и всё будет правдой, и всё будет мимо. Но глухие ведь приходят на концерты. Кладут ладонь на крышку рояля и чувствуют вибрацию. Полностью чужой опыт не переживёшь, а вот узнать в нём что-то своё вполне можно, и обычно узнают.
Собственно, этот текст и есть попытка положить ладонь на крышку.
Смерть, которая не спрятана
Начну с того, что обычно прячут в конец.
Я много лет слушаю людей и вижу, сколько сил уходит у нас на то, чтобы не думать о смерти. Мы прячем её в больницы, заменяем словами «ушёл» и «его не стало», покупаем средства от возраста, листаем ленту, лишь бы не оставаться в тишине. Это не глупость и не слабость, без этого, наверное, вообще нельзя нормально жить. Просто иногда обстоятельства не оставляют такой возможности.
У альпиниста они её не оставляют. Он знает статистику своей горы. Он проходит мимо тел, которые невозможно спустить. Он пишет близким сообщения перед штурмом, отлично понимая, какими они могут оказаться. И люди думают, что альпинисты не боятся. Это неправда, боятся, и ещё как. Разница не в отсутствии страха, а в том, что там его негде спрятать.
Правда, в таком положении оказываются не только они. Онколог, который каждый день сообщает диагнозы. Мать, у которой ребёнок родился очень больным. Пожарный, реаниматолог, человек, переживший войну. Тот, кто сам недавно услышал про себя тяжёлую новость. Гора не выдаёт какого-то особого пропуска в реальность, она просто одно из мест, где эта реальность стоит рядом и её не отодвинуть.
И спускаясь в город, я, честно говоря, забываю обо всём этом примерно за неделю. Так что дело точно не в моей особой зрелости. Может быть, поэтому меня и тянет обратно.
Там, где голова замолкает
Теперь личное.
Мои горы рядом с его горами — предгорья. Эльбрус и Казбек, пять с небольшим тысяч, по меркам Каракорума почти курорт, и я не собираюсь примерять чужой масштаб. Но механика та же, отличается только доза.
Штурмовой выход начинается ночью. Цепочка фонариков на чёрном склоне, мороз, от которого слезятся глаза, и скрип снега, единственный звук на всю гору. И где-то через час происходит вещь, ради которой, как я теперь думаю, многое и затевается: голова замолкает.
Гора добивается этого просто. Кислорода хватает ровно на шаг и вдох. Два вдоха, шаг. На тревогу о кредите кислорода уже не остаётся, и она отваливается сама, как лишний груз, который выкладывают из рюкзака ещё на старте.
Здесь у меня как у терапевта есть важная поправка, потому что соблазн сказать «в горах происходит за одно утро то, чему в кабинете учатся годами» очень велик, и он неверен. Гора не учит присутствию, она к нему принуждает. Убирает всё лишнее внешней силой. Это состояние настоящее, но одолженное: оно держится, пока держит склон, и заканчивается вместе с ним. Терапия занимается вещью гораздо более скучной и трудной: как возвращаться туда самому, без высоты, холода и опасности. Без склона это, к сожалению, не даётся ни за одно утро, ни за один сезон.
И ещё одно уточнение, тоже профессиональное. Обычно пишут, что на высоте с человека слетают все защиты. Слетают не все. Кое-что действительно перестаёт работать, и человек, случается, впервые за годы остаётся с собой без анестезии. Но многое, наоборот, грубеет: сужается восприятие, включается упрямство, появляется отрицание опасности и уверенность, что уж со мной-то ничего не будет. Кислородное голодание не делает нас честнее, оно делает нас проще. Иногда это освобождает. Иногда убивает.
На вершине я не думал ничего великого. Никаких озарений и переосмыслений, о которых пишут в книжках. Я дышал и смотрел. И был при этом настолько живым и настолько собой, насколько, кажется, вообще бывал. Вот за знакомство с этим человеком, который просто дышит и смотрит, и платят такую цену. Не за галочку и не за фотографию.
Короткое расстояние между выбором и последствием
Огромное количество людей приходит на терапию с ощущением, которое трудно сформулировать. Вроде бы всё нормально: живу, работаю, решаю, строю отношения. И при этом жизнь происходит где-то рядом, чуть в стороне от меня. Тревога без внятной причины. Решения, последствия которых наступят через годы, если наступят вообще. Усилия, результат которых не увидеть и не потрогать. Человек теряет ощущение собственного авторства и начинает чувствовать себя пассажиром.
В горах расстояние между выбором и последствием становится очень коротким.
Ты проверил снаряжение или не проверил. Выбрал темп сам или позволил амбиции выбрать его за тебя. Услышал тело или заставил его замолчать. Заметил, что погода меняется, или решил, что ещё чуть-чуть можно потерпеть.
Это вовсе не значит, что там ты всё контролируешь, скорее наоборот: именно там особенно ясно видно, где контроль заканчивается. Но внутри этой границы каждое действие имеет вес, и вес его ты чувствуешь немедленно.
Гора возвращает довольно простое ощущение: я не управляю миром, но я участвую в том, что со мной происходит.
Так работает, конечно, не только гора. Тот же эффект даёт любое дело, где результат виден сразу и зависит от тебя: операционная, сцена, мастерская, парусная лодка, кухня в час пик. Гора просто одна из самых честных версий, потому что там нельзя договориться, отложить и переиграть.
Гора ничего от тебя не хочет
А вот эта вещь, кажется, встречается реже.
Внизу все всегда чего-то от тебя хотят. Работа хочет результатов, семья хочет внимания, лента хочет реакции, город хочет денег, даже отдых умудряется чего-то хотеть. Человек живёт в поле сплошных ожиданий и оценок, и у многих моих клиентов главная мечта, если раздеть её до основания, звучит примерно так: чтобы от меня хоть на минуту перестали хотеть.
Гора не хочет ничего. Она тебя не оценивает, не ждёт, не разочаровывается и не гордится тобой. Ей всё равно, кто ты внизу: директор, должник, чей-то сын, чья-то бывшая. Она не знает твоей биографии, твоего статуса и количества твоих подписчиков.
Для горы ты никто, и в этом, как ни странно, не унижение, а отдых. Почти нежность. Место, где к тебе нет никакого отношения, и его правда трудно найти где-то ещё.
У этой нейтральности есть и вторая сторона, но до неё мы дойдём чуть позже.
Страх как информация и право развернуться
Со стороны кажется, что в горы идут люди без страха. На самом деле бесстрашие в серьёзных горах было бы не преимуществом, а приговором.
Особенность альпинистского мышления не в отсутствии страха, а в необычных отношениях с ним. Страх там не означает автоматически «немедленно уходи». Но не означает и «докажи, что ты сильнее». Он становится информацией, которую нужно услышать и правильно прочитать: где говорит реальная опасность, где накопившаяся усталость, где обычная неопределённость, а где уязвлённая гордость, которой невыносимо развернуться.
Если перевести это на язык моей профессии, получается очень сложная работа. Не подавление эмоции и не капитуляция перед ней, а способность оставаться с ней рядом и одновременно продолжать трезво смотреть по сторонам. И делать это нужно не в спокойном состоянии, а когда ты вымотан до основания, кислорода мало, вершина близко, а решать надо сейчас.
Есть исследование, где психологи подробно расспрашивали четырнадцать элитных высотников о том, как те принимают решения идти дальше или разворачиваться. Выводы вышли неожиданные для темы «психологической устойчивости». Устойчивость оказалась не про слепое упорство, а про сочетание бдительности, гибкости, трезвости и способности признать предел. Самым тяжёлым решением в своей жизни участники называли не штурм, а разворот перед вершиной. И там же обнаружилась обратная сторона: часть альпинистов описывали как «слишком сильных» — слишком соревновательных, одержимых целью и всё менее способных пересмотреть уже принятое решение. То самое качество, которое сделало человека выдающимся, в какой-то момент начинает работать против него.
Мне кажется, это стоит услышать не только альпинистам.
Потому что фраза «настоящие не сдаются» опасно примитивна, и калечит она не только в горах. Она работает в браках, где давно всё кончилось, но развернуться стыдно. В проектах, в которые вложено столько, что признать ошибку невозможно. В карьерах, где человек лезет вверх по склону, который перестал быть его, потому что уже слишком высоко забрался, чтобы спускаться.
Иногда сила в том, чтобы идти дальше. Иногда в том, чтобы развернуться. И самое трудное здесь, что заранее выучить правило, которое безошибочно подскажет, какой выбор сегодня верен, невозможно. Ни там, ни внизу.
Свобода, собранная из ограничений
Наверху ограничено практически всё. Нельзя выбрать погоду. Нельзя договориться с высотой. Нельзя бесконечно откладывать решение. Ты урезан до рюкзака, светового дня и запаса сил. И именно там человека накрывает ощущением свободы, которого он не испытывает внизу, где ему как будто доступно всё.
Думаю, дело вот в чём. Внизу свобода понимается как количество вариантов, а вариантов у современного человека столько, что они уже не освобождают, а парализуют. Открой любое приложение и посмотри, сколько времени уходит на выбор фильма, который потом даже не досмотришь.
В горах свобода другая. Это свобода быть целиком внутри одного действия.
Поставить ногу. Перенести вес. Проверить, как там напарник. Поднять голову. Сделать ещё шаг.
И в какой-то момент исчезает привычное раздвоение на того, кто действует, и того, кто одновременно наблюдает за собой со стороны и оценивает, хорошо ли получается. Психологи называют это потоком и описывают довольно сухо: внимание собирается, действие и осознавание сближаются, чувство времени меняется. А по ощущению всё проще: тебя перестаёт быть двое.
Может быть, человеку нужен вовсе не риск. Может быть, ему нужен вот этот опыт цельности, который в обычной жизни стал слишком редким. Кто-то находит его в горах, кто-то за роялем, кто-то в операционной, кто-то, укачивая ребёнка в четыре утра. Способы разные, состояние очень похожее.
Верёвка
Об альпинизме говорят как об индивидуальном подвиге. Один человек, одна гора, одна вершина. На самом деле гора почти всегда состоит из отношений, и это, возможно, самое недооценённое в ней.
Верёвка делает видимым то, что внизу остаётся красивой фразой: мои действия касаются другого человека. Не метафорически, а буквально, через семь миллиметров плетёного шнура.
И доверие в связке совсем не романтическое. Оно очень конкретное. Ты доверяешь не потому, что напарник поклялся никогда тебя не подвести. Ты доверяешь потому, что знаешь, как он принимает решения, как ведёт себя, когда вымотан, способен ли честно сказать о своём состоянии, умеет ли отказаться от цели и услышать другого, когда сам уже никого не слышит.
Это очень взрослая форма близости, и она отличается сразу от двух привычных искажений. Это не слияние, в котором двое перестают быть отдельными. И это не героическое самопожертвование, в котором один отвечает за всё. Это признание: мы зависим друг от друга, и при этом каждый остаётся ответственным за свою часть пути.
Поэтому горные связи и оказываются такими прочными. Люди видели друг друга без социальных оболочек: в холоде, страхе, раздражении, слабости и предельной собранности. В кабинете человеку иногда нужны месяцы, чтобы позволить увидеть себя таким.
А теперь то, о чём в разговорах про верёвку почему-то забывают. Связка не заканчивается на леднике. В неё, не подписывая никаких бумаг, включены ещё несколько человек: жена, мать, дети, друзья. Контракт со смертью альпинист заключает сам, добровольно и в трезвом уме, а последствия делятся на всех, кто его любит. И тем, кто ждёт, всегда тяжелее, чем тем, кто идёт: у идущего есть шаг, вдох и забитая голова, ему некогда, а у ждущего только телефон, который молчит, и воображение, которое не молчит никогда.
Это, кстати, довольно точный вопрос к любому большому риску, не только горному. Не «имею ли я право», а «кто ещё в моей связке и знают ли они об этом».
Отдельно хочу сказать тем, кто оказался в такой связке не по своему выбору. Жёнам, мужьям, матерям, взрослым детям людей, которые ходят, ныряют, летают, гоняют или работают там, где опасно. Вам достаётся своя, невидимая часть работы: жить обычной жизнью, пока телефон молчит, и не превращаться при этом ни в надзирателя, ни в человека, который заранее похоронил.
Готового рецепта тут нет, но одно наблюдение приведу. Хуже всего обычно даётся не сам страх, а молчание вокруг него: когда о риске в семье не говорят вслух, потому что тема считается закрытой или ссорной. Тогда каждый остаётся со своим ужасом наедине, и близость исчезает раньше, чем случается что-нибудь плохое. Разговор ничего не гарантирует и никого не защитит. Но он возвращает людям возможность быть в этом вместе, а не по разные стороны от неназванного.
В четверг на Броуд-Пике таких телефонов стало десять. И это были не абстрактные единицы статистики: непальские гиды из его команды, пакистанский гид, клиенты из разных стран, люди, которые ходили с ним годами.
Снег не смотрел его фильм
Нимс пережил войну. Пережил зимний К2, куда до него зимой не поднимался никто. Пережил год, в котором опасность складывалась, как проценты по безумному вкладу: четырнадцать восьмитысячников подряд, лавиноопасные склоны, ледопады, лабиринты трещин, и всё это на скорости. За несколько дней до выхода он писал, что не принимает как данность ни одну гору и что с той секунды, как нога покидает базовый лагерь, он включён на все сто.
И погиб на горе, на которой уже стоял семь лет назад, в свой невозможный год. В сезон. В лавине, каких сотни.
Его гибель очень легко превратить в аккуратный вывод: вот видите, с горой не поспоришь, гордыня наказуема. Мне это кажется не только простым, но и высокомерным. Смерть альпиниста не доказывает бессмысленность его жизни ровно так же, как благополучное возвращение не доказывает, что все решения были верными.
Гора не выдаёт моральных оценок. Она не наказывает за гордыню и не награждает за чистоту намерений. Там действуют снег, ветер, температура, рельеф, человеческие решения и случайность. Снег не смотрел его фильм.
Нам очень хочется превратить трагедию в понятный урок, потому что урок создаёт иллюзию порядка: если правильно понять чужую ошибку, со мной такого не случится. Но иногда трагедия оставляет нас рядом с более трудной мыслью. Человек может быть опытным, сильным, отлично подготовленным, может возвращаться сотню раз. И всё равно остаётся неопределённость.
Это не отменяет ответственности. Это отменяет фантазию о полной власти над собственной судьбой.
Внизу нам всю жизнь продают мир, в котором правильные действия защищают: учись, старайся, веди себя хорошо, застрахуйся, и всё будет в порядке. Гора этот договор не подписывала. Впрочем, жизнь внизу его тоже не подписывала, просто там иллюзию удаётся поддерживать дольше.
Чьи имена пишут крупно
Пару слов о нём самом, потому что Нимс был не просто любителем природы.
Он вырос в бедной непальской семье, пошёл в гуркхи, потому что это был путь наверх, пробился в элитный британский спецназ, а потом бросил карьеру и пенсию ради проекта, который все специалисты называли невозможным. Своё дело он строил вокруг идеи, что предел чаще находится в голове, чем в реальности, и говорил об этом публично и постоянно.
И было в его проекте ещё одно, о чём важно сказать. Сто лет большого альпинизма мир писал крупными буквами имена европейцев, а непальцы несли их палатки, верёвки и кислород и оставались мелким шрифтом в подписи под фотографией. Нимс развернул камеру. Зимний К2 он прошёл целиком непальской командой, и последние метры они шли плечом к плечу, чтобы никто не оказался первее. В стране, где высотная работа веками была уделом невидимых, он сделал невидимых главными героями. Это уже не интерпретация его внутренней жизни, это то, что он сделал, и оно останется.
Что двигало им на самом деле, я не знаю и не возьмусь угадывать: я не был с ним знаком, а посмертно объяснять человека через его биографию — дурная профессиональная привычка, которой лучше не поддаваться. Про споры и разногласия вокруг его имени скажу только то, что они были, как бывают вокруг любого, кто занял столько места. Икону я тут не пишу, но и вскрытие проводить не собираюсь.
Тень
Теперь то, о чём в такие дни писать не принято, но без чего текст был бы нечестным.
Я не верю, что горы обязательно исцеляют и делают человека настоящим. Иногда делают. Иногда нет.
Иногда человек поднимается, чтобы перестать убегать от себя. А иногда гора становится самым красивым и самым одобряемым способом продолжать этот побег. Со стороны разницы не видно вообще: и там и там сильный, восхищающий всех человек идёт вверх. Различение тут примерно то же, что я разбирал в тексте про синдром уходящего поезда: бежишь ты от чего-то невыносимого или идёшь к чему-то своему.
Гора может помочь встретиться со своей конечностью, а может годами поддерживать фантазию о неуязвимости. Может научить смирению, а может стать местом, где грандиозность каждый раз получает свежее подтверждение. Может вернуть свободу, а может превратиться в зависимость от интенсивности, когда обычная жизнь начинает казаться слишком тихой и какой-то ненастоящей.
Последнее, кажется, самая частая тень. Вершина концентрирует жизнь до предела, и долина после неё какое-то время выглядит разбавленной. Я знаю это в своей маленькой дозе: возвращаешься, и неделю всё вокруг слегка картонное, а рука сама тянется к прогнозам и билетам. У больших высотников доза другая, и у некоторых жизнь незаметно переворачивается: живой ты только там, а всё остальное превращается в зал ожидания между экспедициями.
Общего диагноза здесь нет и быть не может. Попытки описать усреднённый портрет альпиниста дают разное, да и любые такие описания остаются средними по группе, а не портретом каждого, кто надевает кошки. У одного за тем же восхождением стоит любопытство, у другого честолюбие, у третьего любовь к красоте, у четвёртого желание доказать что-то давно умершему отцу. Обычно всё это живёт в одном человеке сразу, и чего в этот раз больше, он и сам не всегда понимает.
Как в любой большой человеческой страсти, светлая сторона и тёмная растут тут из одного корня.
Кода
Есть фраза, которую в такие дни повторяют чаще всего: погиб, занимаясь любимым делом. Я всегда об неё спотыкаюсь. Это обезболивающее для живых, мёртвым оно уже не нужно. Правда проще и тяжелее: он жил на полной мощности в местах, где жизнь и смерть не разделены перилами, и однажды сошёл снег.
Мы всё время спрашиваем, в чём смысл жизни, и предполагаем, что смысл должен где-то лежать, как забытая вещь. В горах на такой вопрос не остаётся ни времени, ни кислорода. Ты дышишь. Идёшь. Смотришь на напарника. Встречаешь рассвет выше облаков. И на какое-то время жизнь перестаёт быть существительным, которое можно разглядывать и оценивать со стороны.
Она снова становится глаголом.
Так что на вопрос, с которого всё началось, у меня остался вот такой ответ. Дело не в риске и не в вершине. Дело в состоянии, в котором человек оказывается целиком внутри собственной жизни, а не рядом с ней. Кто-то попадает туда на склоне в три часа ночи. Кто-то за работой, которую любит. Кто-то держа за руку того, кто умирает. Кто-то на середине фразы, которую боялся сказать вслух.
Если ты знаешь это состояние по любой другой дороге, то про альпинистов тебе уже почти всё понятно. Разница только в высоте и в цене.
В четверг утром на Броуд-Пике музыка оборвалась на середине такта. И в мире стало заметно тише.
