Я долго не решался браться за Чиполлино. Книжка ведь считается простой: весёлая, шумная, с картинками, где все ходят с овощами вместо голов. В детстве мы её запомнили примерно так: был мальчик-луковка, был злой синьор Помидор, был бедный кум Тыква со смешным домиком, и в конце всех победили.

А потом я перечитал её взрослым и застрял на первых двадцати страницах.

Потому что это, кажется, одна из немногих детских книг, где взрослый прямым текстом говорит ребёнку: с тобой поступили несправедливо, и это не твоя вина. Не «терпи», не «будь хорошим, и тебя заметят», не «жди, всё наладится». А вот именно так: тебя обидели незаслуженно, вот как устроен этот механизм, вот как его распознавать, иди и разберись.

Я много лет слушаю людей и знаю, как редко кому в детстве такое сказали.

Из-за чего всё началось

Сюжет запускается почти нелепо. В городок приезжает принц Лимон, собирается толпа, людей прижимают друг к другу, и старый Чиполлоне, отец нашего героя, случайно наступает принцу на больную мозоль. Его арестовывают и сажают пожизненно.

Вдумайся в масштаб. Человек оступился в толпе. Не украл, не ударил, ничего не замышлял. Просто стоял там, где его поставили, и его толкнули. И за это у его семьи навсегда забирают отца.

Здесь и начинается вся психология этой сказки. Не в самом наказании, а в том, что между поступком и последствием нет никакой связи.

Я хочу быть точным, потому что это тонкое место. Дело не в том, что понятное наказание безопасно, а непонятное вредно. Чрезмерное наказание ранит в любом случае, даже когда ребёнок прекрасно знает, за что его наказывают. Регулярное унижение не становится переносимым оттого, что оно предсказуемо.

Но когда последствия ещё и не связаны с твоими действиями, к боли добавляется кое-что отдельное: невозможность понять правила. И тогда ребёнок перестаёт следить за собственными поступками, потому что они всё равно ничего не решают, и начинает следить за состоянием взрослого. Ловить интонацию, читать по звуку шагов в коридоре, какой будет вечер, определять по тому, как поставили сумку у входа, можно ли сегодня подойти с уроками.

Многие взрослые люди приходят потом с жалобой, которую формулируют примерно одинаково: я слишком чувствителен к чужому настроению, я захожу в комнату и мгновенно считываю, кто в каком состоянии, и мне становится тревожно, даже если это меня вообще не касается.

Иногда то, что человек считает своей врождённой тонкостью, отчасти оказывается очень рано выученным способом следить за безопасностью. Не вместо темперамента, а поверх него. Ребёнок с чувствительной нервной системой в непредсказуемом доме получает не только страдание, но и профессию. Он становится наблюдателем. И потом работает наблюдателем всю жизнь: в офисе, в браке, в очереди в поликлинике.

А теперь важная деталь, которую я сам поначалу проглядел.

Сама книга ни на секунду не даёт нам усомниться в невиновности Чиполлоне. Но люди вокруг, обычные жители, соседи, те же самые бедняки, немедленно начинают сочинять ему преступление. Один говорит, что он хотел заколоть принца кинжалом. Другой уже уверен, что тот пронёс с собой пулемёт.

Несправедливой власти мало наказать человека. Ей нужна ещё история, в которой наказанный оказывается виноват сам. И самое неприятное, что сочиняют эту историю не только сверху. Её охотно подхватывают внизу, потому что так спокойнее: если он всё-таки за что-то сидит, значит, со мной такого не случится.

Так в первой же главе сталкиваются две версии реальности. Одна официальная, в которой отец преступник с пулемётом. И вторая, отцовская, в которой произвол назван произволом.

От того, какую из них ребёнок унесёт с собой, зависит очень многое.

Отец, которого нет рядом и который всё-таки есть

Про отцов в детских книгах вообще получается грустная статистика. Чаще всего отец физически присутствует и психологически отсутствует. Он живой, он тут же, в том же доме, он всё видит и почему-то не вмешивается.

У Родари наоборот. Отец Чиполлино отсутствует настолько, насколько это вообще возможно: он заперт, он не выйдет, он не может ни защитить сына, ни прокормить, ни обнять на ночь.

И при этом во время свидания он делает то единственное, что ему осталось. Он разговаривает с сыном всерьёз. Объясняет, что здесь, за решёткой, сидят честные люди, а настоящие мошенники и грабители ходят на свободе и правят. И отправляет сына не мстить, а учиться: ходить по свету, смотреть, разбираться, узнавать этих жуликов в лицо.

Я каждый раз спотыкаюсь об эту сцену, потому что она похожа на то, что происходит на сессиях.

Человек приходит и говорит: со мной в детстве обращались вот так, и я, наверное, заслужил. Я был трудным ребёнком. Если бы я вёл себя иначе, мама бы не срывалась. И часть работы состоит в том, чтобы вместе, не спеша, восстановить картину, в которой ребёнок перестаёт отвечать за то, что было ответственностью взрослых. Не потому что терапевт знает окончательную правду о чужом прошлом. Скорее так: твои переживания не становятся выдуманными оттого, что взрослые называли происходящее иначе. И то, что было их ответственностью, ребёнок не обязан объяснять собственной испорченностью. Про то, как рано ребёнок берёт на себя чужую ношу, есть отдельная история: «Черепашонок и треснувший панцирь».

Чиполлино получает такую опору в первой главе, от родного отца, из-за решётки.

Только не будем делать из этого сказочную формулу исцеления. Один разговор не отменил ни потери отца, ни голода, ни всего, что мальчику предстояло дальше. Он не сделал его неуязвимым и не объясняет его характер целиком. Но он дал ему одну существенную вещь: возможность не превратить случившееся в доказательство собственной негодности.

Это, между прочим, утешительная мысль. Она означает, что решающим для ребёнка бывает не только количество проведённого вместе времени и даже не физическая защита, которую взрослый иногда объективно не может обеспечить. Иногда очень много весит то, назвал ли кто-то вещи своими именами.

Обратное тоже верно. Можно быть рядом круглосуточно, кормить, одевать, возить на кружки и ни разу не сказать ребёнку правду о том, что происходит в доме. Тогда он вырастет с ощущением, что сходит с ума, потому что видел одно, а называли это совсем другим.

Домик, в котором нельзя распрямиться

А теперь самое пронзительное место во всей книге. И заодно то, ради чего стоит сказать одну вещь про устройство этого мира.

Бедность, власть и чужая земля под ногами у Родари не фон и не декорация. Они прямо определяют, как живут герои, поэтому внутренние ограничения здесь невозможно разбирать отдельно от внешних.

Кум Тыква работал всю жизнь, от молодости до старости, и мог позволить себе один кирпич в год. Он их складывал, берёг и мечтал, что когда-нибудь наберётся на дом. К старости он свою кучу собрал и построил домик. Крохотный. Такой, что он туда еле влезает, может внутри сидеть скрючившись, а встать в полный рост уже нельзя.

И он сидит в этом домике счастливый.

У меня от этой картинки каждый раз что-то сжимается, потому что таких людей я вижу постоянно. И на сессиях, и в родне, и в очереди в поликлинике.

Сразу договоримся о главном, иначе получится нечестно. Кум Тыква не сам себе построил маленькую жизнь. Ему платили один кирпич в год. Над ним стояла система, устроенная так, чтобы человек всю жизнь работал и не мог накопить на нормальный дом, а потом ещё и лишился того, что накопил.

Но есть и второй слой, и он начинается позже.

Когда человек долго живёт в мире, где ему действительно почти ничего не дают, внешнее ограничение постепенно становится внутренней меркой. Обстоятельства могут смениться, а мерка остаётся. И тогда любое собственное желание начинает казаться чрезмерным.

Это и есть та женщина, которая тридцать лет донашивает пальто, потому что старое ещё ничего. Это человек, который сначала выучится, потом детей поднимет, потом внуков, а вот потом уже поживёт. Про то, как ценность себя срастается с полезностью, у меня есть отдельная басня: «Ненужные часы».

Иногда эту внутреннюю мерку можно заметить по тому, как часто человек извиняется за само право занимать место. Извиняется, когда просит подвинуться в автобусе. Извиняется, когда приходит к врачу по записи. Извиняется, когда рассказывает о своей боли, потому что у других же наверняка хуже.

Кум Тыква ведёт себя ровно так. Когда его начинают выгонять, он не кричит, что это его дом, который он строил всю жизнь. Он растерянно оправдывается, как будто и сам не до конца уверен, что имел право на этот домик.

А дальше происходит то, из-за чего история становится по-настоящему злой. Помидор объявляет, что земля под домиком принадлежит графиням, а значит, и домик тоже. И отдаёт его сторожевому псу под будку. Труд длиною в жизнь превращается в конуру.

Если ты вдруг узнал в этом себя, у меня есть одна мысль, которую можно покрутить.

Иногда стоит проверить, кто именно выдал тебе размер твоего домика. И жив ли ещё этот человек. Довольно часто выясняется, что мерку выдали лет тридцать назад, тот, кто выдавал, давно умер или сам был глубоко несчастен, а ты до сих пор старательно в неё укладываешься и следишь, чтобы не высунуться.

Тот, кто давит, и те, кто не спускаются вниз

Про синьора Помидора в детстве не замечаешь одной детали, а она многое объясняет.

Он не хозяин. Не граф, не аристократ, не владелец земли. Он управляющий, наёмный работник у графинь Вишен. Ему платят. И при этом он самый жестокий персонаж книги.

На такое поведение можно посмотреть через механизм, который в психологии описывают как идентификацию с сильной стороной: человек уменьшает собственное бессилие, присоединяясь к тому, у кого власть, и начинает воспроизводить его способы обращения с людьми. Это не единственное объяснение Помидора, но через такую оптику его поведение становится понятнее.

Графиням в устройстве этих владений можно почти не участвовать в прямом насилии, всю работу за них делает он. А Помидор существует ровно постольку, поскольку его боятся, и потому вынужден подтверждать это каждый день заново. Ты наверняка встречал такую фигуру: человека, у которого власти ровно на одну бумажку или на один подъезд, и он эту власть использует до дна.

Общее у них одно: все они гораздо ближе к тем, кого давят, чем к тем, кто давит. Из того же теста. Именно поэтому им так важно провести черту и оказаться по другую её сторону.

И здесь я хочу сказать одну вещь аккуратно. Давление сверху многое объясняет, но не отменяет ответственности. Человек, который передаёт жестокость вниз, всё-таки делает выбор, пусть и в тяжёлых обстоятельствах. Иначе получится, что виноватых в этой цепочке нет вообще, а есть только несчастные передаточные звенья.

Если ты ловил себя на неожиданной жёсткости к тем, кто под тобой, к подчинённому, к ребёнку, к пожилому родителю, который стал беспомощным, стоит посмотреть, откуда в этот период давят на тебя самого. Это не оправдание, это место, где можно вмешаться. Остановить такой транзит на себе тяжело, но это, пожалуй, самое взрослое, что вообще можно сделать.

Теперь про графинь, коротко, но это нужно.

Две пожилые женщины, которым принадлежит всё вокруг: земля, дома, урожай, судьбы. Они не работают, не вникают, капризничают и боятся сквозняков. И вся жестокость в их владениях творится не их руками, а они как бы ни при чём.

Позиция очень удобная и встречается не только у графинь. Так живёт жена, которая знает, что муж делает с детьми, и предпочитает не входить в комнату. Так живёт бабушка, которая всё видела в своё время и до сих пор говорит, что тогда все так воспитывали. Так живут родственники, которые потом на похоронах искренне удивляются, что там, оказывается, всё было настолько плохо.

Они не били, они пользовались тишиной, которую обеспечивал кто-то другой. И для выросшего ребёнка это иногда оказывается больнее, чем поведение того, кто бил. С тем, кто бил, всё понятно. А что делать с той, которая была на кухне, всё слышала и не вышла? На неё вроде и злиться не за что.

В этом и дело. Она ничего не сделала.

Если ты сейчас подумал о конкретном человеке, который всё видел и молчал, то знай: эта мысль обычно тяжелее злости на того, кто делал. С тем, кто делал, хотя бы понятно, что чувствовать. А здесь чувствовать как будто нечего, и от этого только хуже.

Узнаёте себя? Эту тему можно разобрать на сессии. Записаться

Вишенка. Мальчик, у которого было всё

А теперь линия, ради которой я, пожалуй, и хотел взяться за эту книгу.

Вишенка, племянник графинь. Сирота, живёт в замке, и у него есть всё: комнаты, сад, книги, учителя, еда, будущее наследство. По меркам той деревни он живёт как в раю.

И он бледный, слабый, всё время грустный, всё время как-то подтаивает. Взрослые вокруг говорят про здоровье, про воздух, про питание.

В сказке его физическая слабость становится образом жизни, в которой слишком мало движения, свободы и живого контакта. Ему нельзя бегать, потому что можно упасть. Нельзя играть с деревенскими детьми, потому что они не его круга. Нельзя пачкаться, нельзя шуметь, нельзя выходить за ограду. Над ним стоит наставник и следит, чтобы всё шло как положено. Его, вероятно, любят, но любят как наследника и последнего в роду, а не как конкретного живого мальчика, которому скучно и хочется во двор.

Эту картину я вижу в работе не реже, чем истории про бедность.

Приходит взрослый человек и говорит: мне не на что жаловаться. Меня не били, не унижали, у меня было всё. Хорошая школа, кружки, репетиторы, поездки, родители вкладывались как могли. Я не понимаю, почему мне так пусто.

А потом выясняется, что за всё детство никто ни разу не спросил, чего он хочет. Что расписание было расписано по минутам людьми, желавшими ему добра. Что дружить он мог не с теми, с кем хотелось, а с теми, кто подходил. И что любая его печаль встречалась фразой о том, что у него всё есть и грустить ему не о чем.

Ребёнок в такой ситуации оказывается в тупике. Он чувствует, что задыхается, и одновременно знает, что не имеет права на это чувство, потому что вокруг очевидное благополучие.

Иногда в подобных обстоятельствах неблагополучие действительно начинает выражаться через тело, особенно если эмоциональный язык ребёнка никто не слышит. Но здесь важно не увлечься. Телесные симптомы всегда требуют внимательного медицинского отношения, и выводить конкретную болезнь из одного психологического дефицита нельзя. Это красивая литературная логика и опасная жизненная.

Мне очень нравится, как Родари это выстроил, и, по-моему, сознательно. Дети бедняков в книге живые, шумные, дерзкие, вечно в движении, хотя у них нет ни еды, ни дома, ни защиты. А ребёнок из замка, у которого есть всё, угасает.

Это не про то, что бедным лучше. Это про то, что вещи и правильно организованное детство не заменяют одного: чтобы кто-то интересовался тем, что происходит у ребёнка внутри.

Показательно, что и врач в книге говорит примерно об этом же: мальчику нужны товарищи. И оживляет его не очередная забота о режиме, а появление друзей. Чиполлино, Редиска и Земляничка, служанка из этого же замка, которая раньше всех заметила, что ребёнку плохо.

Про Земляничку стоит сказать отдельно. Человек с самым низким статусом в доме оказывается единственным, кто по-настоящему видит ребёнка. Так бывает довольно часто. В семьях, где родители заняты и функциональны, спасителем нередко становится кто-то с краю: няня, соседка, учительница музыки. Если у тебя в детстве был такой человек, ты, скорее всего, до сих пор помнишь его имя. И, скорее всего, недооцениваешь, насколько он тебе помог.

А потом Вишенка делает самое трудное: выбирает сторону друзей против собственной семьи. Отказывается от лояльности роду ради того, что считает правильным. Для ребёнка это огромный шаг, и во взрослом возрасте многим он не даётся до седых волос, потому что в нас очень глубоко зашито, что своих не сдают, даже когда свои неправы.

Почему в этой книге нет феи

Здесь проходит главная разница между «Чиполлино» и большинством сказок, на которых мы выросли.

В сказке обычно есть кто-то волшебный. Фея, которая приходит и всё делает за героиню. Могущественный старик, награждающий за терпение. Птица, выдающая чудеса по запросу.

У Чиполлино нет никого.

Ни разу никто не появляется из воздуха, чтобы решить его проблемы. Нет ни одного волшебного предмета. Есть только другие люди: сапожник Виноградинка, кум Тыква, старик Черника, у которого вообще ничего нет и который всё равно делится последним, профессор Груша со своей скрипкой, девочка Редиска, крот, который роет ход из тюрьмы, потому что его попросили друзья.

Всё, что происходит в этой книге, происходит потому, что люди договорились и сделали это вместе.

И вот тут литература совпадает с довольно простым механизмом.

Человеку, которому долго плохо, свойственно замолкать. Ему стыдно, ему кажется, что он один такой неудачный, что у всех вокруг нормально, а он единственный не справился. И чем дольше он молчит, тем крепче это ощущение.

Изоляция не просто сопровождает беду. Очень часто она делает человека ещё более бессильным перед ней.

Пока кум Тыква сидит скрючившись в своём домике один, шансов у него нет никаких: он старый, он бедный, против него закон и вооружённые люди. Всё меняется в тот момент, когда рядом оказываются другие и выясняется, что таких, как он, вокруг полная деревня.

Именно поэтому групповая терапия иногда работает там, где индивидуальная буксует. И именно поэтому люди в группах поддержки часто говорят, что самым целительным был первый вечер, когда кто-то другой рассказал их собственную историю своими словами. Оказывается, ты не один. Оказывается, дело не в том, что ты какой-то особенно неудачный.

Это переворачивает многое.

Место, которое обходят стороной

Ещё один момент, мимо которого легко пробежать.

Чиполлино в какой-то момент сам оказывается в тюрьме. И вместо того чтобы тихо отсидеть и выйти, он налаживает там связи, находит союзников и устраивает освобождение. Не только отца, а всех, кто сидит незаслуженно.

Мне здесь важно вот что. Он приходит туда, где его отец. В самое страшное для его семьи место.

Избегание нередко расширяет территорию страха. Пока ты обходишь тяжёлую тему по большой дуге, дуга с годами становится всё больше, и в какой-то момент огибать приходится уже половину собственной жизни.

Но я не хочу сказать, что достаточно набраться смелости и зайти внутрь. Приближение к тяжёлым воспоминаниям помогает не само по себе и не всегда, и обещать, что вблизи всё окажется меньше, чем казалось, было бы враньём. Иногда оказывается ровно наоборот. Оно может стать частью терапии, когда происходит в подходящем темпе, с достаточной опорой и с правом человека в любой момент остановиться. И, как у Чиполлино, желательно не в одиночку.

Зато образ мне здесь нравится совершенно: оттуда можно кое-кого вывести.

Внешние стены рухнули, а внутренние стоят

Финал книги победный. Принца прогоняют, графини бегут, Помидора выставляют, замок отдают детям, отца выпускают из тюрьмы. Все свободны.

И тут я, как человек, который много лет наблюдает за живыми людьми, хочу задать неудобный вопрос.

А сможет ли кум Тыква жить в большом доме?

Он всю жизнь помещался в своей коробке. Он приучен извиняться за то, что дышит. Ему семьдесят лет, и все эти семьдесят лет он твёрдо знал, сколько ему положено. Что произойдёт, когда ему скажут: бери сколько хочешь, всё твоё, живи?

Подозреваю, что первое время он будет ютиться в одной комнате, а в остальные заходить с опаской, и что от простора ему будет тревожно и неловко.

Потому что внешние стены рушатся быстро, а внутренние стоят ещё долго.

Это, если хочешь, ответ на вопрос, зачем вообще нужна терапия человеку, который уже вырос, уехал, зарабатывает и над которым никто не стоит с плёткой. Вот именно за этим. Тюремщика давно нет, а привычка озираться осталась. Мать давно не может ничего запретить, а внутренний голос её интонацией работает исправно каждый день. Начальник уволен три года назад, а на письмо от нового начальника сердце всё равно проваливается.

Свобода снаружи и свобода внутри это две разные истории, и вторая наступает сильно позже первой. Иногда сама, если повезёт с людьми. Иногда только через работу.

И начинается она обычно не с большого решения, а с мелочи. С того, что человек однажды ловит себя: я сейчас извинился, а не за что было. Или: я опять уступил то, что вообще-то моё. Заметить свою мерку и есть первый шаг наружу, всё остальное потом.

Зачем я всё это рассказал

Если собрать книгу в одну мысль, у меня получается так.

Жил мальчик, у которого несправедливо отняли отца, а вокруг уже сочиняли, за что именно его посадили. И отец успел дать ему другую версию: с людьми может происходить несправедливость, и её можно называть своим именем. Этот разговор не сделал мальчика неуязвимым, но дал ему возможность не сделать собственную испорченность главным объяснением случившегося.

А рядом с ним жили те, кого мы знаем и без книжки. Человек, которому всю жизнь давали по кирпичу в год, и он в конце концов сам поверил, что больше ему и не полагается. Человек, который сам находился под давлением и передавал его тем, кто был слабее. Те, кто ничего не делал и жил в замке наверху. И богатый ребёнок, тихо угасавший в полном достатке от того, что никто не спрашивал, как он себя чувствует.

Всё это очень узнаваемые человеческие способы жить. Просто у Родари они ходят с овощами вместо голов.

И самое щедрое в этой книге вот что: там никто не выбирается в одиночку. Ни один человек.

Мы почему-то очень верим в обратное. Верим, что надо собраться, взять себя в руки и справиться самому, а просить стыдно и означает слабость. И сидим каждый в своём домике, скрючившись, и думаем, что у соседей-то дома наверняка побольше.

С этого, в общем, всё и начинается. С того, что кто-то один говорит вслух: со мной поступают неправильно.

После этой сказки можно спросить себя

Вот такая сказка. Весёлая, детская, про овощи и фрукты. Или про то, как выйти из домика, в который тебя когда-то поселили.

Как посмотреть.