Психологический разбор сказки легко превращается в демонстрацию проницательности. Разбираю «Чиполлино» так, чтобы этого избежать, и показываю на себе, как это не удалось.
О жанре, прежде чем начать
У психологического разбора сказок репутация не самая лучшая, и надо признать, что во многом заслуженно. Жанр устроен так, что вознаграждает эффектность охотнее, чем проверяемость.
Причина довольно простая. У персонажа нет доступной нам клинической реальности за пределами текста. Он не возразит, не принесёт на следующую встречу что-то, что опрокинет нашу версию, не отреагирует так, чтобы мы поняли, попали мы или промахнулись. Литературная интерпретация от этого не становится произвольной, ей можно предъявить противоречащую сцену или несоответствие композиции. Но клинической гипотезой она не становится тоже, и вот эту границу мы переходим чаще, чем замечаем.
Что тогда остаётся, если сказку всё-таки хочется взять в работу? На самом деле немало, если сменить постановку вопроса. Мы разбираем не персонажей, а устройство описанной ситуации и заодно собственную реакцию на неё. Первое даёт материал для мышления о случае, второе для супервизии.
С «Чиполлино» есть ещё одно удобство. Обычно разбор сказки исподволь опирается на предположение, что автор чего-то не осознавал и это проступило в тексте. Здесь такое основание слабее обычного. У Родари был ясно выраженный педагогический и политический замысел, а позже он подробно описал собственную работу с устройством историй. Это не значит, что в тексте нет ничего сверх задуманного, так не бывает ни у кого. Это значит, что объяснять «Чиполлино» через вытесненный материал автора особенно сомнительно, и потому всё, что мы найдём, будет находкой о самом тексте и о нас, читающих.
Заранее скажу, чем это закончилось лично у меня. В первом черновике этой статьи я принёс в «Чиполлино» сцену из совсем другой сказки и не заметил подмены. Об этом будет отдельный раздел, и, пожалуй, он и есть главный.
Первая сцена: не арест, а кинжал и пулемёт
Завязку все помнят. Старик Чиполлоне в давке наступает принцу Лимону на мозоль и получает пожизненное.
Интереснее, впрочем, не сам арест, а то, что происходит в следующие несколько абзацев. Жители городка, такие же бедняки, немедленно начинают сочинять ему преступление. Один уверен, что у него был кинжал, другой уже точно знает про пулемёт.
Одной из возможных оптик здесь становится вера в справедливый мир. Если Чиполлоне всё-таки виноват, происходящее снова выглядит предсказуемым, и со мной такого не случится. Рядом при этом вполне могут работать и страх перед властью, и конформность, и обычная механика слуха, и желание поскорее отделить себя от того, кого уже назначили преступником. Ни одно из этих объяснений не отменяет остальных, и текст не позволяет выбрать между ними.
Важнее другое, и это уже про нашу работу. Сообщество здесь не просто повторяет версию власти, оно само достраивает преступление, соразмерное наказанию.
Наказание задано, и под него производится подходящая вина.
Травматизирует ведь не только событие, но и то, как его потом называют вокруг. Когда близкие, соседи или институции говорят «этого не было» или «ты сам виноват», к первичному ущербу добавляется второй, который иногда переживается тяжелее.
В сессиях это узнаётся мгновенно. Человек приносит не только то, что с ним делали, но и то, как это называли: отец просто был строгий, ты всегда всё преувеличивала, у нас была нормальная семья. И довольно долго в работе приходится исследовать не столько само событие, сколько язык, которым его много лет описывали. Задача при этом не в том, чтобы заменить семейную официальную версию нашей терапевтической, иначе мы просто становимся автором очередной правильной версии. Задача в том, чтобы человек получил возможность различать собственный опыт и объяснения, которые ему выдали вместе с ним.
Родари в первой же главе выстраивает эту конфигурацию: есть версия с пулемётом и есть отцовская, в которой произвол назван произволом. Дальше вся книга про то, какую из них ребёнок унесёт с собой.
Отец за решёткой: называние как поддержка
Сцена свидания в тюрьме, на мой взгляд, самая содержательная в книге.
Отец не может ничего: ни защитить, ни прокормить, ни выйти. И делает единственное, что ему доступно. Объясняет сыну устройство ситуации: здесь сидят честные, а настоящие мошенники правят снаружи, иди, смотри, разбирайся, учись их узнавать.
Он помогает ребёнку связать хаотическое событие в понятную картину и даёт язык, в котором произошедшее перестаёт быть доказательством детской негодности. Событие получает контекст, ответственность возвращается туда, где находится, а наблюдения ребёнка подтверждаются, а не опровергаются.
Последнее стоит отдельного слова. Ребёнок, которому мир говорит одно, а собственные глаза показывают другое, оказывается в положении, где безопаснее перестать доверять вообще любой поступающей информации, включая доброжелательную. Настороженность становится сплошной, и потом именно она встречает нас в работе в виде знаменитого «я всё понимаю умом, но поверить в это не могу». Слова отца совпадают с тем, что сын видит сам, и это совпадение делает доверие возможным.
Теперь про ограничение, потому что жанр толкает ровно в противоположную сторону.
Соблазн сказать, что один честный разговор сформировал личность героя, велик, и это красиво ровно настолько, насколько неверно. Всё, что известно об устойчивости детей в тяжёлых обстоятельствах, говорит скорее так: наличие хотя бы одного стабильного заботящегося взрослого относится к числу наиболее воспроизводимых защитных факторов, но остаётся фактором, а не причиной исхода. Устойчивость складывается из довольно обыденных вещей, включая привязанность, возможность регулировать состояние, среду и доступ к ресурсам.
Вывод отсюда двоякий. С одной стороны, есть основание не обесценивать малое, потому что одна фигура и одна названная вслух правда действительно весят немало. С другой стороны, не стоит предлагать клиенту идею, что достаточно было одного правильного разговора и всё сложилось бы иначе. Она довольно быстро превращается в новый источник горевания об упущенном, а заодно в фантазию, что и в терапии где-то есть та самая единственная правильная фраза, которую мы всё никак не произнесём.
Кум Тыква: как быстро оптика собирает личность
Кум Тыква всю жизнь получал по одному кирпичу в год, к старости построил домик, в котором можно только сидеть скрючившись, и в нём совершенно счастлив.
Это лучший образ книги и одновременно то место, где ошибиться проще всего. Причём ошибиться дважды, и вторая ошибка тоньше первой.
Начнём с последовательности, потому что она здесь решает многое. Внешнее ограничение первично и никуда не девается: над Тыквой стоит система, устроенная так, чтобы он не мог накопить на нормальный дом. Внутренняя мерка возникает как следствие долгого пребывания в этой системе. Если поменять порядок и начать с внутреннего, получится ровно та конструкция, за которую нашу профессию справедливо критикуют.
А теперь вторая ошибка, которую я хочу продемонстрировать на себе.
Образ Тыквы почти мгновенно вызывает у схема-терапевта готовый набор гипотез: эмоциональная депривация, подчинение, самопожертвование, капитуляция как основной способ со всем этим обходиться. Гештальт-терапевт с той же лёгкостью прочитает сцену выселения через невыраженную агрессию: человек не протестует, а растерянно оправдывается, то есть разворачивает злость на себя.
Обе версии выглядят убедительно. Стоит заметить, однако, не только их содержание, но и скорость, с которой профессиональная оптика превратила три сцены в устройство личности. Текст не даёт нам ни истории Тыквы, ни того, как он ведёт себя в других ситуациях, ни того, направляет ли он агрессию на себя вообще или только здесь, перед вооружёнными людьми. Мы получили не данные, а конфигурацию, которая приятно узнаётся нашей моделью.
И ещё одно, важное для гештальт-прочтения: в его положении открытый протест объективно опасен. То, что снаружи выглядит как устойчивый паттерн, может оказаться разумной реакцией на конкретное поле. Различать эти два случая мы обязаны и в работе с живыми людьми, а не только с овощами.
Здесь же уместно вспомнить, что представление о выученной беспомощности со временем было пересмотрено самими авторами, Майером и Селигманом: пассивность при длительном неконтролируемом воздействии рассматривается теперь как реакция по умолчанию, а обнаружение контроля как то, что приобретается. Сдвиг существенный: не столько бороться с пассивностью, сколько создавать опыт, в котором действие начинает влиять на результат. Модель при этом построена в основном на исследованиях животных, и переносить её напрямую на конкретного клиента стоит осторожно.
И наконец о контрпереносе, потому что это, пожалуй, самое практичное в разделе.
С такими клиентами у нас регулярно возникает нетерпение. Хочется расширить домик. Хочется, чтобы человек наконец захотел большего, попросил повышения, купил себе пальто, занял место. Намерение доброкачественное, а результат нередко воспроизводит исходную динамику, потому что снова кто-то извне сообщает ему, каким должен быть правильный размер его жизни. И он постарается соответствовать, потому что именно это умеет лучше всего.
Одним из признаков может стать то, что клиент начинает приносить достижения как отчёт. Это не единственное объяснение, достижения бывают и настоящей гордостью, и желанием разделить радость, и частью новой идентичности. Но если ощущение отчётности устойчиво, стоит проверить, чьё именно расширение произошло.
Рабочий вопрос звучит иначе, чем кажется вначале. Не какого размера твой домик и почему он такой маленький, а кто именно выдал тебе эту мерку, жив ли ещё этот человек и продолжаешь ли ты сверяться с ним сегодня.
Вопрос об авторстве мерки, а не о её величине.
Помидор и графини: объяснение и ответственность
Синьор Помидор не собственник, он управляющий и наёмный работник у графинь Вишен. И при этом он заметно жёстче своих нанимательниц.
Через идентификацию с агрессором описывают довольно разные процессы. В линии, идущей от Анны Фрейд, человек присваивает способы сильной стороны и воспроизводит их по отношению к более слабым. В линии Ференци он скорее подчиняется воле агрессора и начинает переживать виноватым себя. Если читать Помидора через эту оптику, его поведение ближе к первой модели.
Дальше два уточнения, без которых раздел становится сомнительным.
Первое. Объяснение не является оправданием. Давление и собственный опыт жертвы могут сильно сужать свободу человека, но не снимают с него ответственности за то, что он делает другим. Работа с клиентом, который сам является агрессором и приносит при этом собственную историю жертвы, проходит ровно по этой границе, и терять её опасно: сочувствие к его прошлому не должно превращаться в соучастие в его настоящем.
Второе, про графинь. Они не совершают насилия сами, они пользуются его результатами, оставаясь наверху и не спускаясь вниз. Бездействие того, от кого ожидалась защита, создаёт отдельный опыт предательства, и я не стал бы сравнивать его тяжесть с тяжестью прямого насилия, это сравнение всё равно ничего не даёт. Но назвать его человеку обычно труднее, потому что формально этот взрослый ничего не сделал.
Практически это выражается в характерной особенности процесса. Злость на того, кто бил, часто оказывается доступной довольно рано. Злость на того, кто был на кухне и не вышел, появляется значительно позже, а иногда не появляется вовсе, и вместо неё приходит недоумение.
Вишенка: одиночество внутри достатка
Вишенка это племянник графинь. Замок, сад, учителя, наследство впереди. И при этом он бледный, слабый, всё время нездоровый.
История Вишенки может стать образом, через который часть клиентов узнаёт сочетание внешнего благополучия и эмоционального одиночества. Не диагнозом персонажа, а именно образом, который человек волен примерить.
Речь о людях, которые приходят с формулировкой «мне не на что жаловаться». Не били, не унижали, была хорошая школа, кружки, поездки, родители вкладывались как могли. И при этом устойчивое ощущение пустоты, слабый контакт с собственными желаниями, иногда депрессивный эпизод без внятного повода.
Эмоциональная депривация вполне совмещается с материальным благополучием и внешне безупречной заботой. У Вишенки к ней добавляется плотная опека: гувернёр, запрет бегать, запрет играть с деревенскими детьми, полностью расписанный день. Много ухода и почти никакого отклика на собственную инициативу.
Сложность такой презентации в том, что у человека нет разрешения на жалобу, он приходит с уже готовым возражением самому себе. Если мы слишком быстро признаём дефицит, он нередко отвечает защитой родителей, а если признаём недостаточно, то подтверждаем семейное правило, согласно которому грустить ему не о чем. Проходить между этими двумя вариантами приходится довольно долго.
Отдельно про телесное, потому что здесь жанр опасен особенно.
Очень соблазнительно сказать, что Вишенка болеет от одиночества. В художественной логике это работает прекрасно, в клинической не работает вовсе. Мы можем говорить о том, что хронический стресс и эмоциональное неблагополучие способны сопровождаться телесными жалобами, особенно когда переживания трудно распознавать и выражать словами, и что тело иногда оказывается единственным сообщением, которое взрослые соглашаются рассматривать. Выводить конкретное заболевание из конкретного психологического дефицита мы не можем. Такие тексты потом возвращаются к нам в виде убеждения, что болезнь есть наказание за непроработанность.
И последнее в этом разделе, для нас самое существенное. Состояние ребёнка замечает служанка Земляничка. Персонаж с наименьшим статусом в доме.
Это довольно точное описание фигуры, которая в биографиях наших клиентов встречается постоянно. Няня, соседка, учитель музыки, тётка, к которой возили на лето. Человек вне властной вертикали семьи, у которого нет собственного проекта на этого ребёнка и потому есть возможность его увидеть.
Наша позиция отчасти похожа. Терапевт находится относительно вовне и не включён в семейный проект напрямую. Но собственный проект на клиента появляется у нас довольно быстро, особенно если приятно оказаться тем единственным взрослым, который наконец понял правильно. Роль действительно приятная. Она же довольно легко воспроизводит расщепление, в котором семья становится полностью плохой, а мы полностью хорошими, и работа на этом останавливается.
Мир без феи: поле, группа и наш собственный миф
В «Чиполлино» нет волшебного помощника. Ни феи, ни говорящей птицы, ни предмета, решающего задачу. Изменения происходят потому, что несколько человек договорились между собой.
Книга хорошо иллюстрирует полевое мышление: действия и изменения героев невозможно отделить от отношений, власти и устройства среды. Ни один из них не меняется в одиночку и вне ситуации, и ни одна проблема не решается перестройкой одного лишь внутреннего мира.
Отсюда два наблюдения.
Первое про изоляцию. Она не просто сопровождает беду, она увеличивает бессилие перед ней. Пока Тыква сидит в своём домике один, объективных шансов у него нет: он стар, беден, против него закон и вооружённые люди. Ситуация меняется, когда обнаруживается, что таких, как он, целая деревня. Иногда универсальность переживания и появившаяся надежда делают то, чего не удалось достичь одними интерпретациями.
Это аргумент в пользу того, чтобы рассматривать групповой формат для клиентов с выраженным стыдом и хронической изоляцией, когда он соответствует их состоянию и задачам, а не считать его второстепенным по отношению к индивидуальной работе.
Второе наблюдение про нас самих. У нашей профессии есть собственный миф о самостоятельности, и он мощнее, чем принято признавать. Мы много говорим об автономии, сепарации, опоре на себя, ответственности за свою жизнь. Значительная часть этого языка сложилась в культуре с высокой ценностью индивидуального достижения и довольно легко смещается в сторону представления, что зрелость это способность ни в ком не нуждаться.
«Чиполлино» здесь возражает. Способность объединяться оказывается не признаком незрелости, а инструментом. Стоит иногда проверять, к чему именно мы подталкиваем клиента, когда произносим слово «опора».
Как я принёс в «Чиполлино» чужую бочку
А теперь тот раздел, ради которого, возможно, и стоило всё это писать.
В первом черновике этой статьи у меня была глава под названием «Чиполлино как портрет помогающего». Я собирал там анамнез главного героя: бедная многодетная семья, репрессивно изъятый отец, отсутствие защиты, раннее самостоятельное действие, лёгкость контакта с незнакомыми взрослыми, мгновенное считывание расстановки сил в любом новом месте. Выходил очень убедительный портрет рано повзрослевшего ребёнка, ставшего профессиональным помощником, то есть, будем честны, портрет значительной части нашего цеха.
И в качестве кульминации я приводил сцену. Герой голоден, у него единственная стрела, он видит, как коршун терзает лебедя, и тратит стрелу на спасение. Дальше следовал изящный вывод про последнюю стрелу, отданную чужой беде, и про то, что нам не всегда везёт с волшебной благодарной лебедью. И добавлял, что бочку давно вынесло на берег, а правило продолжает работать.
В «Чиполлино» нет ни стрелы, ни коршуна, ни лебеди, ни бочки. Это князь Гвидон из пушкинской «Сказки о царе Салтане», которую я разбирал незадолго до этого.
Я не заметил подмены. Более того, сцена подошла настолько хорошо, что стала опорой всего вывода.
Трудно придумать более точную иллюстрацию к тому, о чём написана эта статья. Интерпретация исказила текст самым убедительным способом из возможных: она не притянула существующие сцены к готовому выводу, а незаметно достроила недостающую и стёрла границу между тем, что было написано, и тем, что понадобилось моей версии. Причём достроила бесшовно и с полным ощущением, что я читаю, а не сочиняю.
Дальше можно задать себе несколько неудобных вопросов, и они, кажется, полезнее любого вывода про Чиполлино.
Почему мне так понадобилось сделать его профессиональным помощником? Что я делал в этот момент, если не разглядывал себя и собственную профессию в чужой книге? И главное: если это произошло с текстом, который лежит перед глазами и который в любую секунду можно открыть на нужной странице, то что происходит с материалом клиента, который так не откроешь, который приходит с пробелами, меняется по мере рассказа и допускает только совместную проверку, а не независимую?
Проверять его, разумеется, можно и нужно. Возвращаться к эпизоду, уточнять детали, сопоставлять разные ситуации, смотреть, что происходит между нами прямо сейчас, предлагать версию и всерьёз принимать несогласие. Но всё это требует, чтобы мы помнили, что версия остаётся версией.
А ощущение при её появлении бывает ровно такое же, как у меня со стрелой: не «я домысливаю», а «я вижу».
Мысль про рано повзрослевшего помощника при этом никуда не делась и, по-моему, остаётся верной. Просто она про нас, а не про Чиполлино, и теперь у неё нет красивой сцены в подтверждение. Потребность в личной терапии не заканчивается вместе с обучением. Супервизия нужна не только для трудных случаев, но и для тех, где мы чувствуем себя особенно хорошо. Ощущение «я единственный, кто может ему помочь» почти всегда требует отдельной проверки, потому что нередко говорит не только о положении клиента, но и о нашей потребности быть незаменимыми. И выгорание связано не только с количеством чужой боли, у него хватает и других источников, от нагрузки до условий работы, но его вполне усиливает привычка отдавать последние стрелы, не замечая собственного истощения и не имея рядом тех, кто заметил бы его раньше нас.
Проще говоря, Земляничка нужна и нам. Хотя бы для того, чтобы кто-то однажды спросил, откуда в этой книге взялась бочка.
Политический слой и границы нашей компетенции
Здесь стоит быть прямыми, потому что «Чиполлино» ставит вопрос, который наша профессия обычно предпочитает обходить.
В книге источник страдания героев внешний и совершенно конкретный: собственность на землю, отсутствие прав, произвольная власть, невозможность накопить. Никакая психологическая работа не расширила бы домик кума Тыквы ни на один кирпич.
Мы регулярно встречаем клиентов, у которых значительная доля страдания имеет структурное происхождение. Бедность, отсутствие безопасности, дискриминация, миграционный статус, невозможность уйти из отношений по экономическим причинам. Соблазн, встроенный в саму нашу оптику, состоит в том, чтобы переопределить внешнее ограничение как внутренний конфликт, потому что с внутренним мы умеем работать.
Это и есть психологизация структурного. Она делает нас полезными на вид и бесполезными по существу, а иногда прямо вредит, потому что человеку, у которого объективно нет ресурса, сообщается, что дело в его установках.
Возможности психотерапии там, где источник проблемы структурный, ограничены, но не равны нулю. Мы можем не подменять внешнюю проблему внутренней, признать реальность ограничения вслух, помочь человеку сохранить субъектность внутри тяжёлых обстоятельств, поддержать обращение за медицинской, юридической или социальной помощью, вместе посмотреть, какие действия и связи всё-таки доступны. Чего мы не должны делать, так это выдавать это за изменение самих обстоятельств.
Отсюда несколько рабочих ориентиров. Различать в формулировке случая, что относится к обстоятельствам, а что к усвоенной внутренней мерке, и не смешивать эти уровни в одной интервенции. Не подменять психологической проработкой юридическую, медицинскую, социальную или материальную помощь, помня, что человеку нередко нужны оба уровня одновременно. Признавать вслух, когда часть проблемы лежит вне нашей компетенции, потому что для клиента это часто оказывается более валидирующим, чем очередная попытка отыскать внутреннюю причину.
И одновременно не впадать в обратную крайность. Ограничение, ставшее внутренней меркой, продолжает действовать и после смены обстоятельств. Внешние стены рушатся быстрее внутренних, и вот с этим зазором мы как раз работать умеем. Собственно, это и есть честное описание того, зачем нужна терапия человеку, который уже уехал, вырос и зарабатывает.
Как это использовать в практике
Три способа, которые, на мой взгляд, выдерживают профессиональную проверку, и один, который не выдерживает.
Выдерживает использование сказки как общего словаря. Не интерпретация клиента через персонажа, а предложенный образ, который человек волен присвоить или отвергнуть. Для части клиентов «домик, в котором нельзя распрямиться» оказывается доступнее профессионального термина и оставляет больше пространства для собственного смысла, потому что не является диагнозом. Ближе всего это к нарративной логике, где мы выносим проблему вовне и ищем альтернативную историю, а не разъясняем человеку его устройство.
Выдерживает работа со сказкой в группе. Вопрос «в какой части этой истории вы сегодня себя узнаёте» даёт больше, чем любой готовый разбор, и звучит мягче, чем предложение выбрать себе персонажа. Существенно, что героев много и отклик меняется от встречи к встрече, а это снижает риск застревания в одной роли.
Выдерживает использование сказки для самосупервизии, и после истории с бочкой я отношусь к этому пункту серьёзнее, чем раньше. Возьмите любой знакомый текст и отметьте четыре вещи: кого хочется спасти, кого невозможно простить, кого вы вообще не заметили при чтении и что вы додумали такого, чего в тексте нет. Последний вопрос оказался для меня самым информативным.
Не выдерживает проверки интерпретация, предъявленная клиенту как знание о нём, которое он должен принять. Красивая расшифровка переводит человека в позицию объекта наблюдения и обычно обслуживает нашу потребность в проницательности. Образ или версию предложить можно и часто нужно, если у человека остаётся полное право сказать, что это не про него, и если мы действительно готовы это услышать.
Короткий вывод
«Чиполлино» интересен нам не потому, что в нём якобы спрятаны тайные диагнозы персонажей. У Родари был ясный социальный и педагогический замысел, и психологически ценным текст становится в том числе благодаря тому, как этот замысел организует отношения, власть и способы действия героев.
Здесь внутреннее последовательно выводится из внешнего, ни одно изменение не происходит в одиночку, а ребёнок получает от взрослого не только утешение, но и язык для описания реальности.
Три вещи оттуда стоит забрать в работу, и звучат они почти банально, пока не начинаешь проверять, насколько мы их соблюдаем. Не менять местами внешнее ограничение и внутреннюю мерку. Не превращать объяснение поведения в его оправдание. И помнить, что фигура, которая замечает состояние другого, сама нуждается в том, чтобы кто-то заметил её.
А четвёртое я добавил уже после того, как перечитал собственный черновик. Профессиональная оптика создаёт убедительную версию, потом начинает её любить, а потом перестаёт замечать, что уже дописала недостающее. Иногда это всего лишь чужая бочка в детской книжке. Иногда что-то, что человек будет носить в себе годами как правду о собственной жизни.
О другом культурном материале, прочитанном как клинический, здесь: «Тони Сопрано на кушетке». А о том, как проверяется рабочая версия и где она подгоняется под любимую оптику, здесь: «Что поддерживает проблему».
Текст Родари не цитируется, сцены приводятся в пересказе. Клинические примеры учебные и собирательные.
