Что держит интервизию, когда ведущего нет

Учебная реконструкция от первого лица: группа коллег, её участники, ход встречи и то, что было через полгода, созданы для разбора.

Пятеро коллег встречались полтора года, дважды в месяц, по вечерам в четверг. Они познакомились на одной программе, закончили её, супервизор программы остался в прошлом, и они решили продолжать разбирать работу сами. На одну из встреч они позвали меня: не вести, а посмотреть снаружи, потому что «что-то перестало работать, а что, непонятно».

Я пришёл к семи. До двадцати минут восьмого говорили о конференции, на которую двое съездили, и о том, стоит ли ехать в следующем году. Потом одна из участниц сказала, что принесла случай, и начала рассказывать. Она рассказывала минут десять, подробно и связно, и ни разу не сказала, чего хочет от группы. Группа и не спросила. Как только рассказ закончился, пошли советы: попробуй спросить его про отца, дай домашнее задание, верни к контракту, а я бы вообще предложила паузу. Объявлять перерыв было некому; советы кончились сами, когда кончился чай, минут через сорок.

Второй случай принесла коллега, которая, как выяснилось по ходу, приносила этого клиента уже в третий раз. Об этом сказали между делом, со смехом: «опять твой инженер». Разбор пошёл по тому же кругу. Под конец самая опытная из пятерых, единственная с большим стажем, подвела итог за всех, коротко и точно, и остальные ждали именно этого; было видно, что ждали с самого начала.

Когда стали расходиться, я задал два вопроса. Кто у вас держит время? Засмеялись: мы же равные, у нас нет ведущего. А что вы делаете, если кто-то в комнате узнаёт человека, о котором идёт речь? Пауза. Об этом никогда не говорили.

Я не увидел ни одного грубого нарушения. Я увидел группу, у которой не было договорённостей, и потому функции, которые обычно несёт ведущий, распределились молча: время оказалось ничьим, итог достался самой опытной, конфиденциальность держалась на том, что все свои. Отсутствие договора при этом не снимало ни с кого из них профессиональных обязанностей перед людьми, о которых они говорили. Просто никто не проверял, выполняются ли они.

Чем интервизия отличается от супервизии

Интервизией обычно называют регулярную встречу коллег для разбора случаев и работы без супервизора: за процесс не отвечает кто-то один, функции ведения распределены между участниками. В англоязычной литературе это peer supervision или peer consultation group. Требований к этому формату я здесь не привожу и не придумываю: что требует ваша программа или сообщество, узнаётся у них.

Отличие от супервизии я предлагаю искать не в глубине и не в том, кто опытнее. В супервизии один человек по договору отвечает за супервизионный процесс: за рамку встречи, за то, чтобы разговор вернулся к случаю, за то, чтобы заметить, чего супервизируемый не видит; его компетенция для этого названа и согласована. Ответственность за клиента при этом никуда не уходит, она остаётся у терапевта, и супервизор её не забирает. В интервизии все те же функции есть, но ни за кем по договору не закреплены. Пока о них не договорились, они ничьи.

Опыт участников тут ни при чём. В группе равных могут собраться очень опытные специалисты, и такая группа увидит в случае больше, чем иной супервизор. Общие слепые пятна бывают и у супервизора с супервизируемым одной школы. Разница в другом: в интервизии никто по договору не отвечает за то, чтобы заметить, чего группа не видит, и эту функцию тоже нужно кому-то поручить или честно признать, что для неё понадобится взгляд снаружи.

Соседние форматы отличаются тем же способом. Разговор с коллегой за кофе: без регулярности, без договорённости о конфиденциальности, без рамки; полезен, но это не интервизия. Балинтовская группа: структурированный метод с подготовленным ведущим, то есть ведущий там как раз есть. Группа поддержки коллег, где говорят о том, как трудно: законный формат с другой задачей, и его стоит так и называть. Где проходит граница между разговором с коллегами и супервизией, когда речь о риске, этической сложности или устойчивой клинической трудности, я писал отдельно; здесь я только повторю, что интервизия эту границу не отменяет.

Почему группа равных сначала работает, а потом перестаёт

Группа в моей сцене первые месяцы работала хорошо, и они это помнили. Что изменилось? Я думаю, что ничего не изменилось; просто кончился запас, на котором группа держалась без договора.

Равенство относится к статусу, а не к функциям. Кто-то должен держать время. Кто-то должен держать вопрос того, кто принёс случай, пока группа не ушла в свои ассоциации. Кто-то должен удерживать задачу встречи, когда разговор уходит в жизнь. Кто-то должен охранять конфиденциальность и решать, кого позвать и кого отпустить. Когда ведущего нет, эти функции не исчезают. В первые месяцы их несут новизна и вежливость: все приходят вовремя, все слушают. Потом их молча берёт тот, кто опытнее или просто разговорчивее, либо не берёт никто. И тогда группа дрейфует.

Дрейф виден по трём признакам, и каждый сам по себе ещё ничего не значит.

Дрейф времени: встречи начинаются позже, один случай съедает весь вечер, второй принёсший уходит ни с чем. Само по себе это может быть расписанием: у людей дети и дорога. Признаком дрейфа это становится, когда так каждый раз и никто не называет.

Дрейф задачи: от случаев к обмену трудностями, от разбора к советам, от советов к терапии друг друга. Элеанор Каунселман, групповой терапевт, в колонке 2013 года пишет, что peer-группы могут не расти или страдать от ухода от задачи, и подчёркивает значение первоначального контракта и внимания к процессу группы. Это мнение практика, не исследование, и я привожу его как мнение. Но оно совпадает с тем, что я видел в четверг. Разговор о том, как трудно, не плохой разговор. Плохо, когда группа собиралась для другого и не заметила подмены.

Дрейф честности. Без ведущего нет фигуры, оценки которой боишься, и напряжение снижается; но рядом коллеги моего уровня, и показаться слабее них бывает неприятнее, чем показаться слабым перед тем, кто заведомо опытнее. Об этом горизонтальном сравнении я писал в тексте о стыде на супервизии. Здесь существенно одно: страх оценки без ведущего не исчезает, он меняет адрес, и случаи в группу начинают приходить всё более чистыми.

Есть и четвёртое, что я назвал бы не дрейфом, а его следствием: скрытый ведущий. Группа, которая не договорилась, кто подводит итог, всё равно кому-то его отдаёт. Чаще всего самому опытному. Он получает авторитет без согласованной роли: его слово решает, но его нельзя ни проверить, ни сменить, ни попросить помолчать, потому что формально он такой же, как все. Самому опытному это тоже не подарок, и об этом в финале.

И отдельно о советах, потому что в четверг их было больше всего. Совет это отклик по умолчанию, самый быстрый и самый дешёвый. Он даётся из позиции того, кто уже понял, и закрывает вопрос принёсшего раньше, чем тот открыт. Поток советов на вопрос, который не был задан, я считал бы самым надёжным признаком того, что группа дрейфует. Не потому, что советы вредны, а потому, что они занимают место, где мог бы стоять вопрос.

О чём договориться до первой встречи

Ниже то, о чём я предложил бы договориться группе из сцены; каждый пункт отвечает на один из дрейфов. Это не устав и не единственный возможный список. Это то, что группе придётся решить так или иначе, и лучше вслух.

Задача. Для чего мы собираемся: случаи и то, что происходит между мной и клиентом; мои реакции на работу; вопросы практики, вроде оплаты и отмен. И чего мы не делаем: не терапия друг другу, не клуб. Если группе нужны обе функции, и разбор, и разговор о жизни, это тоже нормально, но тогда обе названы и разведены по времени: сначала час на случай, потом чай. Так дрейф задачи становится заметен, потому что есть с чем сравнивать.

Состав, вход и выход. Размер, при котором у каждого есть очередь принести случай. Каунселман считает шесть участников верхней границей, при которой каждому хватает возможности представлять; это её мнение, не норматив, и ваша группа может устроить иначе. Новый участник появляется решением всех, а не тем, что его привёл один. Уход объявляется и обсуждается, а не происходит исчезновением. И регулярность: Каунселман пишет, что без надёжной посещаемости группа не станет местом, где можно рисковать, и здесь я с ней согласен.

Ведение по кругу. Равенство относится к статусу, а функция ведущего при этом может ходить по кругу: на каждой встрече один из участников держит время и вопрос. Не эксперт и не старший, а тот, кто сегодня смотрит на часы и напоминает, о чём спрашивали. Это распределяет функцию, но не авторитет, и путать одно с другим не стоит: в моей сцене скрытая власть была не в том, кто держал время, а в том, что итог ждали от одного человека. Такое ожидание может пережить любую ротацию. Признак, что оно живо: группа замолкает, когда самый опытный молчит, и его реплика закрывает обсуждение, кто бы ни держал часы. Тогда это называется вслух, как наблюдение и без упрёка, и группа договаривается о следующем ходе: например, самый опытный говорит последним или на этой встрече не говорит вовсе, а итог формулирует тот, кто принёс случай. Ротация здесь помощь, а не решение.

Регламент. Сколько времени на случай. Сначала приглашение уточнить потребность: что ты хочешь получить от нас сегодня. Потом уточняющие вопросы группы, потом отклики в той форме, о которой договорились, и в конце слово принёсшего: что из этого пригодилось. Про первый шаг оговорка обязательна. Приглашение уточнить потребность не экзамен на наличие вопроса. Честный ответ «я не понимаю, что принести, знаю только, что после этих сессий мне плохо» это рабочий вход, и группа тогда помогает собрать вопрос, а не отсеивает случай без вопроса. Иначе регламент воспроизведёт ту же редактуру материала, которая делает бесполезной и супервизию.

Форма откликов. Вопросы и гипотезы раньше советов; совет по просьбе принёсшего. Один из вариантов, который описывает Каунселман: участники говорят о собственных реакциях на услышанное, а не выдают разбор; по её словам, это выравнивает поле, потому что соревноваться за лучший анализ становится не в чем. Я не делал бы это единственной формой, но как договорённость на первые месяцы она защищает от советов лучше, чем запрет на советы.

Конфиденциальность. В рассказе нет деталей, по которым человека можно узнать. Ничего из сказанного не выносится. Записи сессий и идентифицирующие сведения в группу не приносятся, и групповая договорённость сама по себе этого не разрешает: согласие на передачу сведений о клиенте участники друг другу дать не могут. И заранее решается, что происходит, если кто-то в комнате узнал клиента или коллегу, потому что в момент узнавания договариваться поздно. Узнавший останавливает обсуждение сразу. Группа решает, можно ли продолжать этот случай вообще, а не только без узнавшего: его выход не отменяет того, что раскрытие уже произошло. Критерий продолжения содержательный: дальше не появляется ни одного нового сведения о человеке, разговор идёт о реакциях терапевта и о его вопросе, не о подробностях истории. Если удержать это нельзя или неясно, сохраняется ли конфиденциальность, разбор прекращается до прояснения, и прояснять это лучше на супервизии, а не голосованием. Принёсший дальше учитывает, кто в комнате. Это профессиональный принцип, а не одна из возможных договорённостей, и нормы своего сообщества на этот счёт стоит знать точнее, чем я могу изложить здесь.

Нарушение и ревизия. Любой может назвать, что договорённость нарушена, и группа возвращается к договору, а не приспосабливается молча. Раз в несколько месяцев встреча о том, как мы работаем: что сползло, что менять. Каунселман такие встречи советует, и я считаю это разумным.

Три реплики ведущего встречи, с намерением, условиями и риском. Ни одна из них не скрипт.

Намерение в том, чтобы вопрос принёсшего прозвучал до случая и группа держала его, а не свои ассоциации. Уместно в начале, когда роль ведущего встречи согласована и все знают, что вопрос будет. Риск в том, что человек без ясного вопроса услышит экзамен и принесёт в следующий раз что-нибудь почище; поэтому вторая фраза обязательна. Ответы бывают разными. «Хочу понять, почему я его боюсь»: вопрос есть, группа его держит. «Не знаю, просто мне тяжело после него»: тоже вход, и ближайшие десять минут группа помогает понять, о чём тут спрашивать. «Хочу, чтобы вы сказали, что делать»: честная просьба о совете, и по договору её можно выполнить, назвав это советом.

Намерение в том, чтобы вернуть группу к вопросу принёсшего, не оценивая советчиков. Уместно, когда вопрос был назван и группа от него ушла; когда вопроса не было, возвращать некуда, и это само по себе довод в пользу первой реплики. Риск в том, что «стоп» от равного прозвучит как претензия на старшинство; поэтому реплика ссылается на вопрос, а не на правило, и говорит её тот, у кого сегодня функция. Ответы: группа возвращается; кто-то говорит «а я как раз об этом», и тогда принёсший решает, так ли это; принёсший говорит «мне и советы подходят», и дальше идут советы, уже по просьбе.

Намерение в том, чтобы остановить раскрытие в ту же секунду, не дожидаясь, пока станет ясно наверняка. Уместно всегда, в любом месте рассказа, и это единственная реплика, для которой не нужна функция ведущего: её говорит тот, кто узнал. Риск в том, что принёсший почувствует себя нарушителем; поэтому «мы», а не «ты», и решение о продолжении принимает группа, а не узнавший. Ответы: случай снимается; случай продолжается только в той части, где новых сведений о человеке не прибавится, то есть о реакциях терапевта и о его вопросе, а если неясно, удержится ли это, разбор прекращается до прояснения; или выясняется, что показалось, и тогда не потеряно ничего, кроме двух минут.

Где обсуждения в группе недостаточно

Здесь не гипотезы, а то, что я считаю профессиональным принципом.

При высоком риске для клиента: суицидальные мысли, самоповреждение, насилие, опасность для ребёнка. Группа равных не должна быть единственной профессиональной опорой терапевта в такой работе. Обсуждение в ней не заменяет консультации у того, чья компетенция в риске названа, и не должно задерживать экстренную помощь, порядок которой определяют действующие для терапевта нормы; я их здесь не излагаю. Группа может помочь терапевту заметить, что ему нужна такая консультация, и это уже немало.

В этической дилемме: нарушение конфиденциальности, двойные отношения, жалоба клиента. Нужен тот, кто знает нормы вашего сообщества, и профессиональное основание для решения; обмен мнениями равных даёт поддержку, но не основание.

При устойчивом застревании: случай месяцами не движется, и группа каждый раз говорит примерно одно. Группа может разделять одну оптику, особенно если все из одной программы. Тогда нужен взгляд снаружи, того, кто держит формулировку случая; под какую задачу какой супервизор, я разбирал в тексте о выборе супервизора.

Про зачётные часы я ничего не утверждаю: засчитывает ли ваша программа интервизию, узнаётся у программы до того, как на это рассчитывать.

И собственный кризис участника: выгорание, болезнь, развод. Группа может это заметить и назвать, но она не терапия, и превращать её в терапию одного из участников значит потерять её для остальных.

Во всех этих случаях ответственность за работу с клиентом остаётся у его терапевта. Супервизор, консультант и группа дают компетенцию и основание для решения; ответственность они не забирают, и сослаться на то, что «группа так сказала», терапевт не сможет.

Что в этом моего

Раздел короткий, потому что о стороне выбирающего я писал подробно в тексте о выборе супервизора и повторять то разведение не буду. Здесь только то, что относится к интервизии.

Чаще всего группу равных выбирают по доступности и цене: в регионах и в первые годы практики это нередко единственное, что есть, и это условия, а не недостаток. Но рядом с доступностью может стоять и другое: в группе никто не выше меня, и это стоит знать про себя, если выбор повторяется. Для того, кто в группе опытнее остальных, есть своё удовольствие: вести, не называя этого ведением, и влиять, не отвечая; о тихой версии этого я писал отдельно. И группа бывает просто местом, где есть свои, против одиночества частной практики; это законная потребность, которую лучше назвать задачей сразу, чем обнаружить её в группе спустя год.

Мне трудно писать этот раздел без тени приглашения: я супервизор, и статья, в которой сказано, что группы равных бывает недостаточно, не должна заканчиваться ссылкой на мою супервизию или терапию. Поэтому такой ссылки нет. Есть канал, где я разбираю развилки вроде этой.

Полгода спустя

Группа написала договорённости на одной странице, и страница эта короче, чем раздел выше. Ведущий встречи ходит по кругу, и первые два месяца это было неловко всем. Коллега с инженером отнесла его супервизору: группа на третий раз признала, что говорит ей одно и то же. Приглашение уточнить потребность прижилось, и на одной из встреч оно впервые получило ответ «не знаю, что принести»; по их словам, это была лучшая встреча за полгода. Самая опытная сказала мне то, чего я ждал меньше всего: облегчение. Ей больше не нужно подводить итог, и она впервые принесла свой случай.

Про узнавание клиента они договорились тоже, и пока это не понадобилось.

Я думаю об этой группе так. Равенство это не отсутствие рамки, а рамка, которую держат все, и держать её вместе труднее, чем иметь одного, кто держит. Может быть, поэтому так много таких групп заканчиваются тихо, без ссоры, просто перестав собираться: не потому, что люди были неравны, а потому, что никто не был ведущим ни в четверг, ни во все остальные дни. Кто у вас держит время, и знает ли об этом он сам?