Эту клиентку, её мужа и сына, наши встречи и мою ошибку в них я придумал для разбора.
«Вы, наверное, думаете, что я это специально». Она говорит это, ещё не сняв пальто, и смотрит на сумку у себя на коленях. Прошлую встречу она отменила за час одной строкой в мессенджере: «неважно себя чувствую». Почему, я не знаю: ей могло быть просто плохо, а могло задеть то, о чём мы договорились за две недели до этого.
Ей пятьдесят два, мы встречаемся раз в неделю, идёт четвёртый месяц. Пришла она с вечерними приступами тревоги: колотится сердце, и становится страшно, что с ним что-то случится. Начались приступы после того, как младший сын уехал учиться в другой город и дома стало тихо. У кардиолога она обследовалась ещё до нашей первой встречи, сердцем занимается он, тревогой занимаемся мы.
Муж обычно возвращается после десяти: у него небольшая мастерская. Когда начинается приступ, она звонит ему, и он бросает работу и едет домой, это около часа. Сын звонит каждый вечер сам, а если ей плохо, остаётся на линии, пока отец не доедет.
На двенадцатой встрече я сказал то, о чём думал уже несколько недель. Когда ей плохо, муж приезжает, а сын дольше говорит с ней. Может быть, сказал я, это внимание и подкрепляет приступы, и стоит попробовать иначе: в приступе мужу не звонить, справляться дыханием, которое мы разучили, а время вдвоём планировать заранее, скажем, по субботам. Она кивнула. Мужу пересказала в тот же вечер и с тех пор в приступе ему не звонила: «раз мы договорились».
Первая суббота состоялась, они съездили за город, и на тринадцатой встрече она рассказала об этом коротко и ровно. Вторую субботу муж отменил из-за срочного заказа. Приступов за эти недели меньше не стало, она пережидала их одна, с дыханием и сыном на телефоне. О моей версии это ничего не говорит: быстрых перемен она и не обещала. Ещё через неделю была отменённая встреча, а теперь, на пятнадцатой, эта фраза.
О приступах эта фраза не сообщает ничего. Она сообщает, как прозвучало моё «подкрепление», и чтобы понять, почему обвинением, нужно начать с понятия, которое за ним стояло.
Вторичная выгода у Фрейда и после него
Понятие пришло из психоанализа. В двадцать четвёртой лекции «Введения в психоанализ» Фрейд различает внутреннюю выгоду от болезни, избавление от конфликта, которое он называет бегством в болезнь, и внешнюю, ощутимое преимущество в реальной жизни. Со временем болезнь, по Фрейду, как бы приобретает вторичную функцию, и та заново укрепляет её существование. Он же оговаривает, что у невроза есть не только выгоды, и просит практическое значение выгоды не недооценивать, а в теории ею не увлекаться.
В той же лекции есть рабочий, чья жизнь после увечья устроилась вокруг этого увечья. Если его устранить, пишет Фрейд, человек сначала останется без средств к существованию, и откроется вопрос, сможет ли он вернуться к прежней работе. К этому вопросу я ещё вернусь.
В словаре Американской психологической ассоциации первичная выгода, в понимании психоаналитической теории, это основная психологическая польза от симптомов: облегчение тревоги или внутреннего конфликта. Вторичная идёт сверх неё: дополнительное внимание, сочувствие, освобождение от работы, власть над другими. Главное в определении касается источника: выгода берётся из того, как другие отвечают на расстройство, а не из его причин. Словарь добавляет, что такие выгоды часто продлевают невроз и создают сопротивление терапии. Это формулировка словаря: причинной связи она не доказывает и тем более не устанавливает её у конкретного человека.
Отдельной статьёй в том же словаре описана симуляция: намеренное изображение болезни или нетрудоспособности ради нужного результата. Всё держится на слове «намеренное». В определении вторичной выгоды умысла нет, и путать её с симуляцией значит обвинять.
Ван Эгмонд в статье 2003 года показывает, что объём обоих понятий менялся уже у самого Фрейда, хотя и в рамках внутрипсихического механизма. За пределами психоанализа слово приобрело межличностные и социальные значения, и часто неясно, какое из них имеет в виду говорящий. Я читал только аннотацию, но для кабинета этого хватает.
Насколько понятие подкреплено данными, в 1995 году оценивали Фишбейн и соавторы, собрав 24 исследования вторичной выгоды и 14 исследований подкрепления из медицинских контекстов, включая хроническую боль. По их выводу, понятие строго не проверялось, исследований немного, часть противоречит друг другу, хотя результаты некоторых последовательно говорят о значении выгоды для поведения. Слабое место обычно в том, как устанавливали саму выгоду. Это оценка более чем тридцатилетней давности, поздних обзоров я не читал и о нынешнем состоянии данных не сужу. Дальше уже моё рассуждение: в кабинете выгоду тоже легко установить тому, кто наблюдает со стороны, и установить собственным выводом.
И ещё поправка. Дерш и соавторы, разбирая работу с пациентами с хроническими непрогрессирующими болезнями в медико-правовых условиях, рассматривают вторичные выгоды вместе со вторичными потерями. Болезнь что-то даёт и что-то отнимает, и тот, кто смотрит только на первое, видит половину картины.
Почему же слово так легко звучит упрёком? В обычной речи выгоду извлекают, и слушатель сам подставляет того, кто её извлёк и, вероятно, об этом знает. Определение такого действующего лица не предполагает. Моё техническое «подкрепление» клиентка услышала так же.
Что видно и что предполагается
Что я видел на самом деле? Начинается приступ, она звонит, муж едет домой: поддержка следует за приступом. Это наблюдение, его можно записать и пересчитать.
Версия о выгоде утверждает больше: поддержка как-то влияет на приступы. Тут нужно сказать, на что именно, и вариантов как минимум четыре. Поддержка может быть связана с возникновением приступов: появляются ли они и как часто. Можно говорить о течении: с поддержкой приступ проходит дольше или, наоборот, быстрее. Можно говорить об обращении за помощью, когда человек зовёт близких через приступ, потому что другим способом позвать не может или не умеет. И можно говорить о том, как устроена сама поддержка: близкие приходят только по приступу, и другого входа в их вечер у неё нет.
Два последних предмета касаются жизни вокруг приступов, а не самих приступов, и данные об одном на другое не переносятся. Если поддержка облегчает течение приступа, о его частоте это ничего не говорит. Если поддержка приходит только по приступу, это ещё не значит, что приступы случаются ради неё.
Есть и версия без всякой поддержки: вечер, пустой дом, тишина, к которой она не привыкла. Версии могут сочетаться. Приступы бывают связаны с пустым вечером, а способ позвать мужа при этом один, через приступ. Механизм её приступов эта статья не устанавливает, и в сцене я его тоже не знаю.
Назвать предмет версии ещё не значит её проверить. Зато становится понятно, о чём идёт речь и что можно наблюдать. О механизме приступов из кабинета узнаёшь немного, а как устроена поддержка, видно гораздо лучше: кто приходит, когда, по какому сигналу и есть ли другой сигнал. Как такая петля может поддерживать трудность и как сделать версию опровержимой, описано в тексте о том, как формулировать случай.
Ошибка в три шага
Сначала я превратил наблюдение в версию и не назвал её предмет. «Внимание подкрепляет приступы» могло значить любое из четырёх, а услышать в этом легче всего одно: она болеет, чтобы муж приезжал.
Потом я поменял договорённость вокруг симптома по версии, которую никто не проверял. Поддержку, которая приходила в приступе, мы убрали, и я не сказал вслух, что по сути проверяю версию, отнимая у неё эту поддержку.
И третье: замену я только предложил. Полезно различать замену предложенную, доступную и подходящую. Предложенная есть в договорённости из кабинета. Доступной её делает то, что человек правда может ею воспользоваться, а окружение на неё отвечает. Подходящая приходит, когда нужно, и даёт то, что нужно. Субботы были предложенной заменой. Доступными они оказались наполовину, одна из двух сорвалась. Подходящими, судя по всему, не были вовсе: приступы случаются вечером в будни, а до субботы от вторника несколько дней.
Вопрос Фрейда о рабочем здесь работает почти буквально, хотя этот перенос мой, у Фрейда речь шла о другом. Прежде чем убирать то, на чём держится жизнь, стоит спросить, на чём она будет держаться потом. Я убрал звонок мужу и не спросил, как она теперь будет его звать.
Похожая мысль давно есть в прикладном анализе поведения, и я привожу её только как аналогию. Карр и Дюранд в 1985 году сравнивали проблемное поведение четырёх детей с нарушениями развития в ситуациях, где взрослый уделял мало внимания, и в ситуациях с трудными заданиями, а потом учили детей словами просить внимания или помощи. Часть проблемного поведения авторы рассматривают как невербальную коммуникацию, равную по функции такой просьбе, и обучение просьбе это поведение ослабляло. У Хорнера и Дэя в 1991 году в трёх экспериментах, по одному человеку в каждом, обученная замена проигрывала прежнему поведению по одному параметру: усилию, графику подкрепления или задержке перед ним. Пока не обучили более эффективной замене, новое поведение прежнее не вытесняло.
Обе работы я знаю только по аннотациям. Там другие участники, другое поведение и другие условия, и как терапевту обсуждать функцию симптома со взрослым клиентом, там не изучали. Но вопрос поставлен точно: замена, которая приходит позже и реже прежнего способа, может не подойти. Суббота против вечера вторника проигрывает именно в задержке. Так их вывод прикладываю я, в аннотациях такого переноса нет.
Почему слово «выгода» удобно терапевту
Почему я так быстро дошёл до договорённости? Версия о выгоде даёт терапевту чувство, что механизм понят и известно, за что тянуть. Трудность переезжает из «мы пока не знаем» в «надо перестать подкреплять». И заодно можно не замечать собственного отношения к тому, о чём речь.
А отношение у меня было. Когда о помощи просят косвенно, приступом вместо слов «мне одной страшно, приди», я чувствую лёгкое раздражение и знаю это за собой. Мне ближе прямая просьба, и чужая зависимость от близких легко начинает казаться мне тем, что надо поправить. С таким отношением версия о подкреплении складывается очень быстро и выглядит вполне профессионально. В этой сцене её научность прикрывала моё нетерпение к тому, как клиентка просит.
Бывает и обратная ошибка, когда из страха прозвучать обвинением терапевт вообще перестаёт замечать, как устроена поддержка вокруг симптома. Тогда человек годами зовёт близких только через приступ, а терапевт деликатно молчит. И это не те уговоры, что бывают, когда терапевт хочет перемен сильнее клиента: в моей сцене была разумная поведенческая идея, применённая раньше, чем её проверили.
Четыре вопроса к одной замене
Вернусь к встрече, с которой начал. На её фразу я ответил так:
— Нет, я так не думаю. И слово, которое я сказал в прошлый раз, было неудачным: в нём слышится, будто вы этим пользуетесь. Я хотел сказать другое, но сказал плохо и поторопился с договорённостью. Звонить мужу, когда вам плохо, вы можете, как раньше. Эта договорённость была моя, а не ваша.
Говорю я это, чтобы прямо признать свою часть и вернуть ей поддержку, которую мы отняли. Так стоит отвечать, когда версию услышали обвинением, и особенно когда договорённость предложил сам терапевт. Опасностей две: признание может превратиться в просьбу утешить меня, а можно качнуться в обратную сторону и больше не касаться того, как устроена поддержка. Ответом может быть облегчение, злость или отрицание («да я и не обиделась»). Злость я принимаю как сведения о тех трёх неделях и не спорю.
В сцене она сказала: «Я три недели сидела с этим одна. Сын звонил, но он же далеко». И чуть позже: «Мне не нужно в субботу за город. Мне нужно, чтобы вечером кто-то был дома».
— Давайте я скажу, что вижу, а вы поправите. Когда вам плохо, муж приезжает. Влияет ли это на то, как часто бывают приступы, я не знаю, и сейчас мы этого не узнаем. Мне интересно другое: есть ли у вас способ позвать его вечером, пока приступа ещё нет?
Здесь я развожу наблюдение и версию и называю предмет: как устроена поддержка, а не откуда приступы. Такой вопрос уместен, когда доверие восстановлено и она сама заговорила о том, что ей нужно. Услышать его всё равно можно как «без приступа вы его не зовёте, значит, приступ для этого», поэтому «я не знаю» должно означать настоящее незнание. Ответ «нет такого способа» говорит об устройстве её вечеров, а не о мотиве. «Есть, но я им не пользуюсь» ведёт к вопросу, чего это стоит. «А зачем, он и так приезжает» значит, что сейчас ей это не нужно, и я соглашаюсь.
Она ответила не сразу: «Если бы я могла днём сказать ему: приди сегодня пораньше, мне одной вечером тяжело. Но это звучит, как будто я жалуюсь». Замена появилась у неё, и дальше я задаю к ней четыре вопроса.
Может ли она попросить. Это труднее, чем кажется. Просьба требует признать, что тяжело, раньше, чем стало невыносимо. В приступе ничего объяснять не надо, и так видно, что плохо. За следующую неделю она попросила дважды, и оба раза, по её словам, «через силу».
Отвечает ли окружение. Первый раз муж приехал к восьми. Второй раз сказал, что не может, срочный заказ, и она сказала: «Так и знала». Отказ мужа замену не отменяет. Он показывает её условия: в какие дни мастерская его отпускает и сколько это ему стоит.
Приходит ли вовремя. Просьба днём оставляет мужу время перестроить вечер. Просьба в восемь, когда тревога уже нарастает, застаёт его в часе езды от дома. Для этой замены важно время, и «позвонить, как только станет тяжело» ею не является.
Отвечает ли потребности. В вечер, когда муж приехал по просьбе, приступа не было. Она сказала: «Не пришлось ждать, пока станет плохо, чтобы позвать». Это один вечер, и о механизме приступов он не говорит ничего. Он говорит, что прямая просьба может давать ей то, что ей нужно, хотя бы иногда.
Все четыре вопроса проверяют замену, а версию о выгоде не проверяют. Если замена доступна и подходит, причинная гипотеза этим не подтверждается. Если не подходит, не опровергается. Доступной замены может не оказаться и по причинам вне человека: работу мужа не бросишь. Тогда договорённость вокруг симптома может остаться самой разумной из возможных.
Остаётся вопрос, кто платит. Муж, уходя раньше, теряет заказы и деньги, а когда не знает, что дома, ему тоже тревожно. Сын каждый вечер звонит из другого города, где у него только начинается своя жизнь, и, по её словам, ему «неловко отказать маме». Она сама платит стыдом за каждую просьбу. И у неё есть своя вторичная потеря: с начала приступов она перестала ходить по средам на репетиции хора, потому что боится, что приступ случится там. Цена перемен и риск отнять опору в общем виде разобраны в тексте о том, почему понимание не превращается в перемены; здесь цена у каждого своя.
Договорённость, пока причина неизвестна
Новую договорённость принимали она и муж, на совместной встрече. Я помогал только задать вопросы и следил, чтобы каждый говорил за себя. Решили так: по её просьбе, сказанной до трёх часов дня, он уходит из мастерской раньше, но не больше двух раз в неделю. Если приступ случится в другой вечер, она звонит ему, как раньше, а приехать или остаться на телефоне, решает он по обстоятельствам. С сыном она решила поговорить сама: звонить, когда хочется, а не по обязанности. Что он ответит, решать ему.
Работа с тревогой при этом продолжается: дыхание, разбор того, что происходит в минуты перед приступом, и то, чем для неё стал опустевший дом. Поддержку ради проверки никто не отменяет: звать её можно в любой вечер, когда плохо.
Мой ориентир здесь такой. Пока причина неизвестна, договорённость вокруг симптома меняют сами участники, и меняют, когда у них есть замена, которую они уже попробовали. Исключений два. Если договорённость вредит кому-то из участников или стала небезопасной, её меняют, не дожидаясь замены. И если человек сам хочет её поменять, его желание весит больше моей осторожности. Это моё правило, источники его не обосновывают.
Ещё мы договорились о дневнике, и я сразу сказал, на что он не годится. Колонки простые: вечер, кто дома, был ли приступ, во сколько, что помогло. Механизма приступов по нему не установить, и вести его не для этого. Он нужен, чтобы видеть, как устроены вечера, и говорить о них по записям.
Когда разговор о выгоде не к месту
С новыми или изменившимися телесными симптомами нужно к врачу. Функциональная версия медицинскую оценку не заменяет, сколько бы раз приступ ни приходил в одно и то же время. Если сердцебиение стало не таким, как при обследовании, разговор о поддержке подождёт.
Когда человек истощён или глубоко подавлен, любая просьба может быть ему сейчас не по силам, и разговор о «способе получать поддержку» прозвучит ещё одним требованием.
Когда есть текущая угроза, защитное поведение может быть разумной адаптацией, и сначала решают вопрос безопасности. Как отличать симптом от адаптации, разобрано в статье о том, что не всё происходит внутри клиента.
Экспертиза, страховые выплаты, инвалидность и вопрос, изображает ли человек болезнь, относятся к другой задаче и другой компетенции. Психотерапевт этого не решает.
И если симптом носит ребёнок или вся семья держится на чьей-то болезни, речь уже о системе, и это отдельный разговор.
Четырнадцать вечеров
Через две недели она принесла дневник. Четырнадцать вечеров. Рано муж приезжал четыре раза, каждый раз по её просьбе. В эти вечера был один приступ, в остальные десять было четыре. Все пять пришлись на время между восемью и десятью.
Эти числа хочется прочитать как ответ, и в обе стороны: с мужем приступов меньше, значит, дело в пустом доме, или значит, приступ звал его, а теперь звать не нужно. Различить эти версии числа не позволяют. В вечер, когда муж дома, меняется всё сразу: дом не пустой, поддержка рядом, звать никого не надо. И вечера эти не случайные: просила она тогда, когда сама так решала. Четырнадцать вечеров вообще мало, но дело даже не в количестве.
Одна запись меня остановила. В среду около девяти начался приступ. Муж в тот вечер был дома, сидел в соседней комнате. Она его не позвала. В колонке «что помогло» написано: «дыхание, переждала». А сбоку мелко: «неловко отрывать».
На следующей встрече я спросил, можно ли поговорить об этой строчке. Она кивнула: «Я же теперь могу его звать. А тут почему-то не смогла». Почему, пока не знает ни она, ни я. Что поддерживает её приступы, по-прежнему открытый вопрос.
