Откуда я знаю, что он помещает в меня своё презрение

Учебная реконструкция от первого лица: клиент, его конфликт с подчинённой, ход встреч и разговор на одной из следующих встреч созданы для разбора.

Третий месяц работы. Ему тридцать восемь, он руководит небольшим отделом и сегодня рассказывает о конфликте с подчинённой: она сорвала срок, он сделал замечание при всех, она написала заявление. Рассказывает ровно, подробно, с датами. В рассказе есть паузы, и в каждой паузе он смотрит на меня так, будто сейчас я должен что-то сказать. Не спросить, а сказать: кто из них прав.

Минуте на двадцатой я замечаю, что раздражён. С ним такого раньше не было. Во мне уже готова фраза «а что вы сами сделали, чтобы она успела?», и сказать её хочется резче, чем я обычно говорю. Вместе с фразой есть ощущение, что я обязан вынести суждение, и чем дольше я молчу, тем сильнее это обязательство давит. Фразу я не говорю. Задаю что-то нейтральное про сроки, час заканчивается.

Вечером объяснение приходит целиком и сразу: это проективная идентификация. Он не выдерживает собственного презрения к подчинённой, а может быть, и к себе, и помещает его в меня; я чувствую то, что не может почувствовать он. Объяснение складное, и с ним приходит облегчение. Я не раздражительный терапевт, который чуть не сорвался на клиента. Я контейнер.

Облегчение само по себе не делает версию ошибочной. Но оно повод перепроверить, и перепроверять я буду не версию целиком, а по частям: что в этом объяснении я наблюдал, что описал и что предположил. Это три разных слоя, и готовое объяснение склеивает их в один.

Три слоя одного объяснения

Первый слой — то, что я наблюдал. Своё раздражение. Свою готовую реплику. И то, что он делал перед тем, как раздражение появилось: пауза после рассказа о заявлении, взгляд, фраза «ну вы же понимаете, с такими людьми иначе нельзя». Это можно записать после сессии без единого слова о бессознательном, и это единственное, что у меня есть в руках.

Второй слой — описание взаимодействия. Если собрать наблюдения в одну фразу, получится так: в этом контакте после определённых его ходов меня тянет к одной и той же роли, к роли судьи, который сейчас вынесет приговор. Это описание, а не объяснение. Оно совместимо с несколькими объяснениями сразу. История о подчинённой может задевать мой собственный материал. Раздражение может расти из моего ожидания от роли: я хочу быть полезным, а мне не дают ничего сделать, только требуют вердикта. Это пятая встреча за день, и я устал. Он в эту минуту действительно говорит о подчинённой пренебрежительно, и косвенно о тех, кто «не понимает», то есть, возможно, обо мне, и раздражение на это соразмерно поводу. Это перенос и контрперенос в широком смысле. И это, наконец, может быть тем, что называют проективной идентификацией.

Эти объяснения не выстроены в очередь, из которой нужно выбрать одно. Они могут сосуществовать в одном эпизоде: усталость, соразмерная реакция и предполагаемый механизм не три двери, из которых открывается только одна. И тяга к роли, которую я описал, не особый признак проективной идентификации. Такую же тягу можно описать там, где об этом понятии никто не вспомнит: рядом с человеком, который просто привык, что решения принимают за него. Тяга к роли здесь — исследуемая особенность моей версии, а не доказательство чего-либо.

Третий слой — то, что добавляет сам термин. Чтобы сказать, что он добавляет, нужно сказать, что он утверждает, и здесь я держусь ограниченного определения, а не пересказа всей традиции. Словарь кляйнианской мысли определяет проективную идентификацию как бессознательную фантазию, в которой части себя или внутреннего объекта отщепляются и приписываются внешнему объекту; при этом отдельно оговорено, что такая фантазия может сопровождаться, а может и не сопровождаться поведением, которое вызывает у получателя чувства и действия в согласии с фантазией. Понятие ввела Мелани Кляйн, и это теория одной школы: я называю её теорией, а не фактом о людях. В более поздних работах акцент сместился с защитной функции на то, что происходит между двумя людьми, и понятие стали изучать и как интеракционный механизм по стенограммам сессий, и как черту личности по опросникам; об этом говорит аннотация обзора Зиновьевой, Казанцевой и Плешковой в Петербургском психологическом журнале, и больше аннотации я из этой работы не читал.

Из этого определения для кабинета я беру одно различение. Специфическое предположение термина, то, чего нет ни в описании взаимодействия, ни в слове «контрперенос», — это бессознательная фантазия и отщепление: что роль, к которой меня тянет, связана с тем, что он отщепляет от себя. Всё остальное, поведение в контакте, моё чувство, моя тяга к роли и то, что происходит, когда я роль не беру, описывается и без термина. Термин добавляет предположение о невидимой части, и только его.

Что из этого можно наблюдать, а что нельзя

Из того же определения прямо следует предел. Фантазия может быть без вызывающего поведения. Значит, если я не заметил у клиента никаких особых ходов, это предположение не опровергает. А если заметил, это его не устанавливает: ходы в контакте есть и у человека, который никуда ничего не помещает.

Непосредственно фантазию и отщепление наблюдать нельзя, с этим спорить не о чем. Но из этого не следует, что предположение нельзя проверять вовсе. Косвенную поддержку оно получать может, и так же может её терять. Если та же сцена с той же тягой повторяется от встречи к встрече, если он сам рассказывает, что начальник, жена и прежний психолог тоже «всё время его судили», если в разговоре что-то сдвигается ровно в тот момент, когда я роль судьи не беру, версия становится правдоподобнее. Если тяга к той же роли приходит у меня в эти недели и с другими клиентами, если она ходит вместе с моим недосыпом и временем дня, если его ходы перед моим раздражением не повторяются, а каждый раз другие, версия слабеет. Предположение о механизме подлежит пересмотру, как любая рабочая гипотеза.

Чего наблюдения не могут, так это установить механизм. По сцене, по её повторениям и по ответам клиента нельзя перейти от «правдоподобно» к «установлено», потому что всё то же самое остаётся совместимым с другими объяснениями: с моим материалом, с его привычкой передавать решения другим, с обычной реакцией на пренебрежительный тон. В кабинете нет наблюдения, которое отличало бы поддержку версии от её доказательства. Это не делает предположение бесполезным. Оно задаёт, куда смотреть: не на само чувство, а на роль, к которой тянет, и на то, что происходит без неё. И оно удерживает от самого дорогого промаха, когда своё чувство принимают за сведение о другом человеке.

Здесь мне нужно уточнить собственную формулировку. В статье о стыде терапевта я писал, что терапевт переживает то, чего клиент пережить не может, и описал это увереннее, чем позволяет один эпизод. Формулировку я не отменяю. Но граница в ней проходит так: «рядом с этим клиентом меня раз за разом накрывает стыд в одном и том же месте разговора» — это описание взаимодействия, его можно поддерживать наблюдениями и проверять повторами; «это его стыд, который он не выдерживает» — это предположение о механизме, которое наблюдения могут сделать правдоподобнее или слабее, но установить не могут. Пять наблюдений из той статьи помогают отличить описание, которое держится, от описания, которое рассыпается. Чьё это переживание и почему оно здесь, они не сообщают.

Чувство терапевта — это данные о том, что происходит между двумя людьми. Данными о том, что происходит внутри одного из них, оно становится только через предположение, и предположение остаётся предположением.

Четыре звена и два перечня

Версию я исследую по записи, и запись устроена просто. После сессии четыре строки, без слов о бессознательном. Что он сделал за минуту до того, как чувство появилось: не моё впечатление, а наблюдаемое, пауза, взгляд, фраза. Что возникло у меня и к какой роли потянуло: не «раздражение», это слишком общо, а «вынести приговор», это уже конкретно. Что я сделал или не сделал. Что произошло дальше в его рассказе и в контакте.

По таким записям за несколько встреч складываются два перечня. Основания сохранять описание и считать предположение о механизме более правдоподобным: последовательность повторяется; он сам рассказывает о похожих реакциях на него других людей; когда я роль не беру, в разговоре что-то сдвигается, появляется пауза, вопрос, другой регистр. Основания пересматривать описание и считать предположение слабее: та же тяга приходит у меня с другими людьми в этот период; она связана с моим состоянием; его ходы перед моим чувством не повторяются. Если же я спрашиваю его об ожидании и он легко его называет, это не опровержение, а ещё одно наблюдение к описанию: оказывается, ожидание было доступно ему самому.

Одна оговорка на оба перечня. Это не тест и не признаки проективной идентификации. Это основания считать конкретную версию о нашем взаимодействии более или менее правдоподобной, и к предположению о механизме они относятся только косвенно: меняют его правдоподобие, а не устанавливают и не опровергают.

Порядок проверки у меня один, и он не про то, какие версии важнее. Сначала контекст и собственное участие: сколько у меня сегодня было встреч, что в этой истории задевает меня, чего я жду от своей роли рядом с ним. Не потому, что эти объяснения ниже или встречаются чаще, такого я не знаю. А потому, что данные о них доступны мне без клиента, в тот же вечер, и за своё участие отвечаю я. О том, как проверять простые объяснения прежде сложных, уже написано в тексте о скуке, и повторять это не нужно.

Что делать с версией в контакте

С версией в кабинете можно сделать три вещи, и первая из них — не отыграть. Не сказать резко. И не стать подчёркнуто мягким и понимающим, потому что это та же роль с обратным знаком: судья, который решил помиловать. Удержанное чувство в действие не переходит, об этом есть отдельный текст о влечении, и к раздражению это относится так же.

Второе — не предъявлять клиенту своё чувство как факт о нём. Реплика «вы заставляете меня чувствовать раздражение» звучит как честность, а работает как диагноз: моё чувство становится его ответственностью и его характеристикой, и спорить с этим ему неоткуда. Если я помню, что между моим чувством и его внутренним миром стоит предположение, я не могу произнести эту фразу всерьёз.

Третье — превратить наблюдение о происходящем между нами в вопрос. Реплика, которой я пользуюсь, не скрипт.

Намерение в том, чтобы исследовать его ожидание, решения или осуждения, и сделать происходящее между нами общим материалом, а не моим вердиктом о нём. Реплика ничего не устанавливает и о механизме ему не сообщает: в ней есть моё ощущение, помеченное как моё, и вопрос. Уместна она, когда альянс устойчив и человек в эту минуту способен рассматривать происходящее, а не только переживать его; чего это требует от клиента и почему одна и та же фраза для одного наблюдение, а для другого обвинение, разобрано в статье об уровне организации. Риск в том, что он услышит упрёк или сообщение, что я устал от его истории. Поэтому в реплике есть «не знаю, насколько это про вас» и нет ни слова оценки его рассказа.

Ответы бывают разными, и ни один не устанавливает механизм. «Да, я и думал, что вы на её стороне». Тогда у нас есть материал об ожидании осуждения, и о нём можно говорить; версия становится правдоподобнее, но это наблюдение о взаимодействии, не подтверждение того, что он что-то во мне разместил. «Нет, что вы, я просто рассказываю». Тогда описание этим ответом не поддержано, моё наблюдение остаётся моим, и я возвращаюсь к его рассказу, не настаивая. Пауза или смена темы. Это я не трактую ни в одну сторону: отмечаю, что реплика что-то сдвинула, и жду.

Если я всё-таки отыграл и сказал резко, починка идёт обычным порядком, о котором написано в тексте об извинении: признать свою часть, посмотреть, как это было услышано. Фраза «это была его проекция» починки не заменяет, даже если версия о проекции окажется правдоподобной.

Когда термин только похож на объяснение

У этого понятия есть свойство, за которое его любят и за которое ему не стоит доверять: оно объясняет всё. Мой резкий тон, мою скуку, моё бессилие рядом с человеком, которому я ничем не могу помочь. И в каждом случае объяснение ничего не требует от меня: причина найдена, она не во мне. Проверка здесь простая. Что в этой версии требует работы от меня? Если ответ «ничего», версию стоит перепроверить, не потому, что она обязательно ложная, а потому, что версии, которые ничего от нас не требуют, мы проверяем хуже всего.

Клиническая сторона этого вопроса, чья роль, что происходит между нами, что делать дальше, проверяется по записям и на супервизии. У него есть и другая сторона, которая относится не к случаю. Почему именно роль судьи так легко находит меня. Зачем мне облегчение от версии, в которой я ни при чём. Это уже не про него.

На одной из следующих встреч

Резкую фразу я так и не сказал. На одной из следующих встреч, когда история о подчинённой вернулась и вернулась пауза, я спросил, ждёт ли он от меня чего-то в этом месте. Он помолчал. Потом сказал, что ждал: что я, как и все, скажу, что он перегибает. Дальше разговор пошёл не о подчинённой, а о том, от кого ещё он этого ждёт и как давно.

Испытывал ли он сам презрение, которое я приписал ему в тот первый вечер, я не знаю. По этому разговору узнать это нельзя: он назвал ожидание осуждения, а о презрении, своём или чьём-то ещё, не сказал ни слова. Узнать это можно только от него, и в следующих разговорах это вполне может прозвучать: он может сам описать, что презирает подчинённую, или себя, или что ничего похожего не чувствует. Тогда у меня появятся данные о его переживании, и моя версия о нём станет точнее. Но это будут данные о том, что он чувствует, а не о том, что он отщепляет и помещает в меня: предположение о механизме останется предположением, которое его слова делают правдоподобнее или слабее, а установить не могут. Вечером после той сессии я склеил эти две вещи в одну. Понятие помогло мне не тем, что рассказало о нём. Оно помогло тем, что заставило смотреть на роль, к которой меня тянуло, и подождать с приговором.

Остаётся вопрос, с которым я ухожу из этой работы. Сколько моих версий о клиентах за эти годы были на самом деле версиями о моём облегчении.