Финансовый аналитик, её коллега Ольга и наши встречи придуманы мной для этого разбора, финал тоже. Говорю о них от первого лица.
Ей сорок один год, она финансовый аналитик. Пришла по совету Ольги, коллеги по отделу, «с усталостью и плохим сном». Встречаемся раз в неделю. Говорит аккуратно и с юмором, на большинство вопросов отвечает «в целом всё нормально», извиняется, что занимает моё время пустяками.
На первой встрече я спрашиваю о сне и настроении, о том, приходят ли мысли о смерти и бывает ли ощущение, что жить незачем. «Нет, что вы. Просто вымоталась». Я записываю это как её ответ. Итогом оценки один ответ не считаю и знаю, что вернусь к этим вопросам.
На третьей встрече она садится и говорит: «Я, честно, не знаю, что сегодня обсуждать». Я замечаю в себе раздражение и лёгкую скуку и говорю: «Давайте тогда определимся, зачем мы встречаемся. Что должно измениться, чтобы вы сказали, что ходите сюда не зря?» Она извиняется, говорит «спать бы получше» и переходит к отчёту, который сдаёт в пятницу.
За несколько минут до конца, уже убирая телефон в сумку, она между делом бросает: «Ну, у меня там кредитки, но это я сама разберусь, это не тема для терапии». Смеётся и сразу добавляет: «Только это же между нами? Я к вам через Ольгу пришла».
Отвечаю сразу, пока она не ушла. То, что она говорит здесь, я Ольге не пересказываю и ни с кем не обсуждаю, кто ко мне ходит. Исключения есть, их немного, и задают их закон и профессиональные правила, например угроза чьей-то жизни. Если хочет, в следующий раз расскажу о них подробно. «Ну и хорошо», — кивает она и говорит о погоде и о том, что в офисе опять перетопили.
У меня мелькает мысль: «Финансист, а с кредитками». Я её замечаю. Вслух она не прозвучала, а отразилась ли в паузе или в лице, я не знаю. После встречи пишу в заметках, которые она не видит: «Запрос не сформулирован».
На следующую встречу она опаздывает на десять минут, держится суше обычного и начинает с порога: «Я в прошлый раз наговорила лишнего. Забудьте».
Стыд прячется от взгляда
Словарь Американской психологической ассоциации описывает стыд как очень неприятную самосознательную эмоцию: человеку кажется, что в его поведении или обстоятельствах есть что-то бесчестное, нескромное или неприличное. Обычно стыд уводит из общения: человек прячется или отвлекает внимание другого от того, чего стыдится. Он может толкать не только к избеганию, но и к защитному ответному гневу. Вина в том же словаре — болезненная оценка того, что сделал или подумал что-то неправильное, часто с готовностью действовать, чтобы исправить или уменьшить вред. От стыда её отличает одно: при стыде добавляется сильный страх, что поступки станут известны и их осудят или высмеют.
Отсюда рабочая мысль. Стыд направлен против видимости. Поэтому его ищут не столько в словах о стыде, которых может и не прозвучать, сколько в том, как человек обходится с моментом, когда о нём что-то становится видно. Только этот момент нагружен не одним стыдом: под чужим взглядом неуютно и виноватому, и тому, у кого есть настоящие причины беречься.
Х. Б. Льюис ещё в 1971 году писала, что роль стыда в невротических симптомах прослежена хуже, чем роль вины, и что неразобранный стыд в отношениях пациента и терапевта особенно способствует негативной терапевтической реакции, когда от работы человеку становится хуже. Я знаю эту статью только по аннотации, и это теоретическая позиция автора, а не установленный факт. Но она объясняет, почему стыд легко пропустить: он прячется и от того, кто должен его заметить.
О сокрытии в терапии есть и данные. А. Хук и Б. Эндрюс (2005) опросили 85 мужчин и женщин, получавших лечение депрессии. По аннотации, 54% скрывали от терапевта симптомы, поведение или другие тяжёлые переживания, и чаще всего причиной называли стыд, особенно когда прятали симптомы. У тех, кто уже не был в терапии, сокрытие симптомов было связано с более выраженной депрессией на момент опроса, даже с поправкой на склонность к стыду и самый тяжёлый прежний эпизод. Авторы делают вывод, что поощрять и облегчать раскрытие постыдных симптомов полезно для лечения. Но это связь в одном опросе, а не проверка того, что раскрытие помогает, и о конкретной клиентке она ничего не говорит.
Нужен и противовес. М. Бланшар и Б. Фарбер (2016) провели онлайн-опрос 547 взрослых клиентов психотерапии. 93% ответивших сказали, что лгали терапевту, почти три четверти — о чём-то, что касалось самой терапии: делали вид, что им нравятся комментарии терапевта, придумывали причины опозданий и пропусков, уверяли, что терапия помогает. Мотивы — вежливость, нежелание расстроить терапевта, неловкость темы. Это доли среди тех, кто сам откликнулся на опрос, а не среди всех клиентов. Но видно и так: скрывают в терапии часто и по разным причинам, и умолчание ещё не делает человека стыдящимся.
Две встречи вместо одного признака
Отдельные признаки стыда описаны не раз. Как смех над собой опережает чужую реакцию и закрывает тему, разобрано в статье о смехе на сессии. Телесные признаки и то, почему прямой вопрос в паузе может прозвучать как разоблачение, — в статье о молчании клиента. Здесь меня интересует не признак, а порядок событий, растянутый на неделю.
Раскрытие у самого края встречи, когда до продолжения семь дней. Просьба о тайне. Погода. Через неделю опоздание, сухость и «забудьте». Всё это собирается вокруг момента, когда о ней стало видно то, чего она показывать не собиралась. Это повод держать в голове стыд. Но та же последовательность подходит и к другим объяснениям, о них ниже, поэтому критерием стыда она не служит. «Сама разберусь», сокрытие и то, что она не просит помочь исправить, не исключают ни вины, ни осторожности. А что она чувствовала, из закрытой темы не выведешь.
Гипотезу стыда поддержало бы, если та же последовательность повторится вокруг других тем, где о ней становится видно что-то своё, не связанное ни с Ольгой, ни с работой. Если отказ от сказанного звучит как приговор себе целиком — «наговорила глупостей», «финансист называется», — а не как расчёт практического риска. Если закрытость держится и тогда, когда рамка конфиденциальности ясна, а моя торопливость признана.
Другие наблюдения сдвинули бы вес к соседним объяснениям, но стыда не исключили бы: они могут быть одновременно. Закрытость явно привязана к тому, что узнает Ольга или начальство, и отпускает после разговора о рамке — это в пользу осторожности. Отдаление уходит, как только я признаю свою торопливость, — в пользу моего вклада. Сдержанность — её обычная манера в любой теме, а опоздание объясняется пробкой, о которой она скажет сама.
Если она заговорит о долгах практично, с планом, как их закрыть, это сведения о том, как она решает задачу, и только. Долг ещё не переживание проступка, а действовать можно и стыдясь. Поэтому ни о вине, ни о том, что стыда нет, план погашения не говорит.
Это не тест, а то, на что я смотрю дальше. Гипотеза остаётся гипотезой, пока наблюдения не начнут её подтверждать или ей возражать.
Вина, осторожность или мой вопрос
Рядом с гипотезой стыда стоят три других объяснения. Они не выстроены в очередь и легко существуют вместе.
Вина. Она про сделанное и тянет исправить. Вину тоже прячут. О ней я стал бы думать, если бы клиентка сама заговорила о конкретном поступке, который считает неправильным, о своей ответственности или о том, как исправить последствия. Но и тогда стыд не исключён, а был ли проступок на самом деле, её слова не устанавливают. Расспрашивать её ради того, чтобы решить, стыд это или вина, я не стану. Как различие стыда и вины меняет выбор интервенции, — большой вопрос, и здесь я его не разбираю.
Оправданная осторожность. Страх огласки входит в само определение стыда, поэтому различать приходится не страх и стыд, а то, есть ли у огласки цена, которую можно назвать. Она пришла через коллегу по отделу. Она работает с чужими деньгами, и разговоры о её долгах могут стоить ей репутации. Это настоящие причины беречься. На них отвечают ясной рамкой, а не исследованием её чувств, и рамку я дал в ту же минуту, когда она спросила. Какие исключения у конфиденциальности, зависит от страны, от статуса специалиста и от договора. Перечня здесь не будет, но свои исключения терапевту стоит знать так, чтобы назвать их без запинки, лучше ещё при заключении договора.
Мой вклад. Здесь важно развести то, что было видно, и то, что было только во мне. Вопрос «давайте определимся, зачем мы встречаемся» я произнёс вслух, и прозвучал он раньше, чем она заговорила о кредитах. Она могла услышать в нём требование отчитаться: раз уж спросили, зачем она ходит, то каждая названная тема становится тем, за что придётся объясняться. А могла и не услышать: вопрос о цели работы сам давления не несёт, и закрыть тему она могла по любой из причин выше. Узнать это можно только по тому, что будет дальше, например уйдёт ли отдаление, когда я назову свою торопливость. За торопливость я отвечаю в любом случае, потому что это моё действие. Уверенности в том, как оно на неё подействовало, у меня нет. Мысль «финансист, а с кредитками» и запись в заметках — внутренняя оценка. Повлияла ли она на что-то, я не знаю, и рассказывать о ней клиентке не стану. Проверяю я её в себе: что делал прямо перед тем, как тема закрылась, и не повторяется ли эта торопливость с другими.
Тут же две границы. Если рядом с клиентом стыдно становится самому терапевту, это уже стыд терапевта, и разговор о нём другой. Если раздражение хочется объяснить тем, что клиентка его в меня поместила, стоит сначала спросить себя, откуда я это знаю.
И отсутствие запроса на третьей встрече может вообще ничего не прятать. Часто это ранняя стадия, когда жалоба ещё не стала запросом. Запись «запрос не сформулирован» превратила стадию работы в претензию к ней.
Что сказать после «забудьте»
На вопрос о тайне я ответил неделю назад: прямой вопрос о конфиденциальности не откладывают, на него отвечают тут же. Теперь задача другая. Я не спорю с её «забудьте» и не настаиваю. Не называю стыд за неё: «вам, наверное, стыдно» рискует стать ещё одним разоблачением, теперь уже чувства. Не утешаю преуменьшением: «у всех сейчас кредиты» может закрыть тему и заодно сообщить, что её опыт ничего особенного не значит. Не спрашиваю о сумме и подробностях — такие вопросы могут прозвучать как проверка. Оставляю ей выбор темы и темпа. И признаю только то, что сделал на виду.
— Хорошо. Возвращаться к этому будем, только если вы сами захотите и сколько захотите. А про прошлый раз скажу одно: я, кажется, поторопил вас вопросом, зачем мы встречаемся. С этим можно не спешить. С чего вам хочется начать сегодня?
Мне нужно принять её отказ от сказанного без спора, вернуть ей выбор и уменьшить давление, если его создал мой вопрос. Создал ли, я не знаю. Поэтому называю только свою торопливость, за которую отвечаю в любом случае, и не говорю, как она на неё подействовала. Говорить так уместно, потому что работа только началась и опоры в отношениях ещё мало, на вопрос о тайне я уже ответил, признаков острого состояния не видно, хотя оценку безопасности я не закрывал. Рискую я вот чем. Она может услышать, что раз я упомянул «это», для меня это важная тема. Или решит, что моё признание надо успокоить. Поэтому о кредитах одна фраза без вопроса, а признание короткое и без просьбы меня оценить.
Ответить она может по-разному. С облегчением переходит к работе — иду за ней и к кредитам не возвращаю. Говорит «да это правда ерунда» — не спорю. Через встречу-две возвращается к ним сама — иду медленно и спрашиваю не о сумме, а об эпизоде: что было в тот день, когда пришло письмо из банка. Раздражается: «Вы что, думаете, я не справлюсь?» — принимаю это как сведения о том, каково ей сейчас со мной, а не как сопротивление, и говорю, что услышал. Если появляются слова о безвыходности, на первый план выходит её безопасность, и я спрашиваю о ней прямо.
Возвращение темы, если оно случится, не доказывает ни стыда, ни того, что реплика сработала. Оно даёт новые наблюдения, и по ним я пересматриваю гипотезы теми же вопросами, что выше.
Когда скрытность не про стыд
Отсутствие запроса бывает ранней стадией, личной манерой или следствием того, что человек пришёл по чужому совету и ещё не решил, нужна ли ему терапия. Умолчание бывает правом на частную жизнь, вежливостью, нежеланием расстроить терапевта — теми же мотивами, что называли участники опроса Бланшар и Фарбер. В разных семьях и культурах по-разному решают, о чём говорят с чужими, и сдержанность в чужом кабинете не дефект, который надо исправлять.
Что стоит за словом «кредитки», я не знаю и не предполагаю. Это могут быть траты, игра, чужие долги, давление близкого человека. Любая версия, высказанная мной первым, может прозвучать как обвинение, поэтому выпытывать её не нужно.
Отрицательный ответ на вопрос о мыслях о смерти на первой встрече оценку безопасности не завершает. Усталость, плохой сон, долги и самообвинение вместе — повод держать её состояние в поле. Если появятся безвыходность или долги, которые кажутся неподъёмными, я спрошу снова, прямо и спокойно.
И даже бережная реплика ложится по-разному: кому-то возвращает опору, кому-то кажется холодной. От чего это зависит, разобрано в статье о том, почему одна интервенция помогает одному и перегружает другого.
Ночь, когда приходит выписка
После реплики она помолчала, сказала «ладно» и заговорила о работе. О кредитах ни слова. Через несколько встреч, рассказывая о бессоннице, она упомянула, что не спит в ночь, когда приходит выписка, и посмотрела на меня, будто проверяя.
Был ли это стыд, я по-прежнему не знаю. Свою роль могли сыграть и осторожность из-за Ольги, и мой торопливый вопрос, но насколько, тоже неизвестно. Тема вернулась, и это событие, а не доказательство.
Остаётся вопрос, на который у меня нет готового ответа: как отличить паузу, в которой человеку нужно, чтобы я подождал, от паузы, в которой он ждёт, что я снова начну оценивать?
