Этого руководителя отдела, его хоккейное прошлое и наши встречи вместе с последней из них я сочинил для разбора.
Ему тридцать четыре, он руководит отделом продаж в компании, которая торгует стройматериалами. Пришёл из-за вспышек: срывается на подчинённых, а потом полночи не спит и прокручивает, что сказал. Встречаемся раз в неделю, второй месяц. На первых встречах мы договорились, чем будем заниматься: разбираться, что происходит перед вспышками и после них.
Рассказывая о работе, он сам несколько раз вспоминает хоккей. До девятнадцати лет играл в молодёжной команде, потом травма колена, и спорт закончился. «У меня отдел как команда». Про сотрудницу, которая сорвала срок: «В команде за такое из состава убирали». Связан ли хоккей с его вспышками, я не знаю.
На третьей встрече разговор подходит к тому, как он ушёл из спорта. Он смеётся: «Колено сказало своё слово», — и сразу переходит к планёрке. На четвёртой, на том же месте: «Не знаю, это давно было». На пятой звучит длинное и толковое рассуждение о том, как детский спорт ломает детей, а оттуда разговор возвращается к отделу. Форма каждый раз другая, место поворота одно.
И деталь, которую важно не потерять. На третьей и четвёртой встрече к теме подходил он сам. На пятой я, обрадовавшись, что она наконец появилась, задал три вопроса подряд: как это было, что сказал тренер, что было потом. Поворот случился сразу после третьего.
Дальше не будет обзора всех видов сопротивления. Речь об одном случае: разговор снова и снова обходит одну тему, и терапевт решил это назвать. Меня интересует, что делать после этого, потому что именно здесь согласие на одно легко принять за разрешение на всё.
Слово, которое легко сказать
Словарь Американской психологической ассоциации определяет сопротивление в психотерапии как препятствие, которое клиент словами или поведением создаёт методам терапевта, вызывающим или интерпретирующим материал, появившийся в терапии. Классическая психоаналитическая теория, добавляет словарь, понимает его как защиту.
В этом определении есть деталь, которую стоит заметить: сопротивление описано по отношению к методам терапевта. Значит, рядом с вопросом «что делает клиент» всегда стоит вопрос «что делал я».
Стэнли Мессер в теоретической статье 2002 года (я читал её аннотацию) предлагает встречать сопротивление как друга терапевта, а не как врага. Оно неизбежно и повсеместно, это то, как человек предъявляет себя миру и терапевту в частности. Среди пяти форм, которые он выделяет, есть сопротивление признанию собственных чувств, фантазий и мотивов. И есть сопротивление как следствие того, что терапевт эмпатически промахнулся. Это позиция автора с примерами из практики, а не результат исследования, но как противоядие от привычки воевать она полезна.
Мне ближе такая рамка: защита здесь не противник работы. Скорее она смотрит, можно ли этой работе доверять, и не станет ли терапия ломать то, что человек когда-то научился беречь.
Как слово «сопротивление» прикрывает обычное несогласие, видно в разборе того, кто определяет, что произошло на сессии. А как оно вырастает в ответ на уговоры измениться, показано на примере терапевта, который хочет изменений больше клиента. Здесь другой случай: никто никого не уговаривает, а разговор всё равно сворачивает.
На чём держится гипотеза
Прежде чем что-то говорить, я задаю себе три вопроса к той минуте. К чему мы подошли. Что сделал клиент. Что перед этим сделал я.
Повторение поворота вокруг одной темы в разных формах, причём и тогда, когда к теме подходит сам клиент и я его не тороплю, даёт основание держать рабочую гипотезу: этот уход что-то оберегает. Механизма повторение не устанавливает. Что именно оберегается и оберегается ли вообще, из него не вычитать.
Есть наблюдения, которые сдвинули бы вес в другую сторону, причём объяснения могут сочетаться. Если поворот появляется только после моих вопросов и интерпретаций и уходит, когда я замедляюсь и признаю свою часть, вес смещается к ответу на меня, и тогда полезнее думать о том, как разрыв альянса выглядит спокойной сессией. Если человек спокойно объясняет, что тема не относится к тому, зачем он пришёл, это его выбор, и уходом его делать не надо. Если слов не хватает и в других темах, речь может идти о навыке или о недоступной альтернативе, как у клиента, который всё понимает, но не меняется. А если приближение к теме сопровождается перегрузкой и потерей контакта, это уже вопрос о состоянии, о нём ниже.
В моей сцене два поворота случились без моего нажима, и это основание для гипотезы. Мои три вопроса на пятой встрече дают основание не сводить всё к защите и начать разговор со своей части.
Форм у ухода много, и каждую уже разбирали: молчание, смех, речь без остановки, объяснения, в которые мы уходим вдвоём. Там же показано, как назвать уход через наблюдение. Меня здесь занимает то, что начинается после называния.
Решение первое: смотреть ли вообще
Назвав поворот, легко решить, что разрешение получено и можно идти в тему. Но то, что человек сам вспоминает хоккей, ещё не значит, что он согласен разбирать, как из него ушёл. И то, что я заметил поворот, не значит, что поворот относится к нашей задаче.
Поэтому сначала я спрашиваю, смотреть ли на это вообще.
— Хочу кое-что с вами сверить. Мы разбираемся, что происходит перед вспышками на работе, и хоккей несколько раз появлялся у вас как раз в этих рассказах. А когда разговор подходит к тому, как вы ушли из спорта, он поворачивает: то шутка, то отдел, то «давно было». В прошлый раз я, кажется, засыпал вас вопросами, может, и это сыграло. Не знаю, связано ли это с тем, ради чего вы пришли. Вы это замечаете? И стоит ли, по-вашему, на это смотреть?
Зачем так: проверить его версию и свою часть и оставить ему решение, относится ли это к работе. Реплика уместна, когда поворот повторялся не один раз и не только после моих вопросов, а тема появлялась в материале запроса по его инициативе. Чем она рискует, понятно: прозвучать как «поймал» или как утверждение, что хоккей и есть причина вспышек. Поэтому в ней нет слова «защита», нет объяснения мотива и есть прямое «не знаю, связано ли».
Ответить он может по-разному. «Ну да, сворачиваю. Можно посмотреть» даёт основание для следующего шага. «Не стоит, это другое» я принимаю и к повороту не возвращаюсь, пока он не вернётся сам, а эпизоды на работе мы продолжаем разбирать без хоккея. Раздражение я считаю сведениями о том, как ему сейчас со мной, и первым делом проверяю, не прозвучали ли мои слова упрёком.
В сцене он помолчал и сказал: «Ну да. Я туда не хожу. Можно посмотреть».
Решение второе: о чём этот уход
Согласие посмотреть на поворот не равно согласию рассказать, как всё было. Поэтому второй вопрос не о содержании темы, а о самом уходе.
— Как вы думаете, что случилось бы, если бы мы задержались там минуты на две?
Этот вопрос обращается с уходом как с тем, у чего может быть своя задача, а не как с помехой. Задаю его, только если человек сам признал поворот и согласился на него смотреть. Даже так это шаг к теме, поэтому попытка одна, без уточнений вдогонку.
Если он скажет «ничего бы не случилось», я не спорю, версия остаётся открытой. Если промолчит или снова свернёт, не догоняю и говорю, что это тоже ответ. В сцене он ответил: «Начну себя жалеть. А я этого не люблю». Это его версия, а не установленный механизм, и проверять её можно дальше, по тому, что будет происходить на встречах.
Решение третье: как близко и что мне делать потом
Здесь две разные договорённости, и их легко склеить в одну. Первая о том, насколько подходить к теме. Вторая о том, что делать мне, если поворот повторится.
— Можно подойти ненадолго, и вы сами скажете, когда хватит. Можно пока не трогать. А если я снова замечу, что разговор повернул, мне сказать об этом или промолчать?
Смысл в том, чтобы и темп, и само замечание стали его решением. Условия те же: поворот он признал, состояние сохранное. Вариант «не трогать» назван без оценки, иначе выбор из трёх легко звучит как вежливое приглашение войти.
Ответы стоит различать, потому что каждый значит своё для следующих встреч. «Не сегодня» значит, что тема отложена, но не закрыта. Согласие, чтобы я иногда спрашивал о возвращении, даёт мне право спрашивать, и только потому, что он его дал. Просьба больше не затрагивать тему или не замечать поворот действует, пока он сам её не изменит. Периодическими вопросами её не отменяют, а то, что тема долго не появляется, не превращает такой отказ в избегание. Исключение одно: если за темой проступает угроза жизни или здоровью, договорённость о молчании не мешает спросить прямо.
Это не то же самое, что спросить, как человеку удобнее слышать мои наблюдения вообще, как в разговоре об уровне организации личности. Договорённость здесь про один поворот вокруг одной темы, и согласие на одну её часть не распространяется на другие.
В сцене он выбрал «не сегодня». Замечать поворот вслух разрешил: «Говорите». А о возвращении попросил не спрашивать: «Сам скажу».
На практике сочетание «замечайте, но не спрашивайте» сводится к короткой фразе без вопроса в конце.
— Кажется, опять повернули.
Она выполняет договорённость и делает поворот видимым, не приглашая в тему, и уместна, только пока разрешение в силе. Опасность одна: фраза может превратиться в напоминание о долге. Поэтому я говорю её не каждый раз, а когда поворот заметен нам обоим, и сразу иду туда, куда он повернул. Ответом может быть кивок, шутка или «да, знаю», и ни один из них не обязывает его продолжать, а меня спрашивать дальше.
Продавить или бросить
Ошибиться можно в обе стороны. Продавить значит назвать мотив («вы опять уходите от темы»), задать третий вопрос подряд, вернуть тему, когда человек уже отвернул или попросил её не трогать. Бросить значит с облегчением согласиться, что «давно было», и перестать замечать поворот без всякой договорённости. Во втором случае мы иногда бережём уже не клиента, а себя, и это хорошо видно на примере бережности, которая оказывается страхом расстроить.
Чем отложенная тема отличается от тихо исчезнувшей, описано в разборе того, чем стабилизация отличается от избегания. К этому критерию я бы добавил одну поправку: если клиент попросил тему не трогать, её отсутствие означает выполненную договорённость.
Есть исследование, которое касается соседнего вопроса. Ади Авирам, Хенни Вестра и коллеги в 2016 году разбирали эпизоды сессий у 30 клиентов с выраженным генерализованным тревожным расстройством, которые внутри рандомизированного исследования получали когнитивно-поведенческую терапию без мотивационного интервьюирования. Сопротивление там кодировали как моменты несогласия клиента с направлением терапевта. Клиенты, чьи терапевты в эти моменты отвечали больше в духе мотивационного интервьюирования, после лечения меньше беспокоились и меньше сопротивлялись в дальнейшем. В случайно выбранных отрезках сессий такой связи не нашли.
Я читал аннотацию, и пределы тут серьёзные: небольшая выборка, одна популяция, один метод, связь, а не доказанный эффект. То, что в случайных отрезках связь не обнаружили, не значит, что общий стиль терапевта неважен. И работа касается несогласия с направлением терапевта, а не ухода от материала, поэтому ходов, о которых я пишу выше, она не проверяла. Беру из неё только осторожную мысль: то, что я делаю в саму минуту поворота, стоит замечать отдельно от моей общей манеры.
Где это не про сопротивление
Если приближение к теме вызывает резкую перегрузку, вопрос уже не о повороте и не о темпе, а о состоянии. Когда человек при этом остаётся в контакте, понимает, где он и с кем, и приходит в себя, когда мы отходим от темы, стабилизирующая работа может стать первой задачей. Другое дело, если дезориентация для него новая, выраженная или не проходит. Тогда сначала решается, не нужна ли медицинская, в том числе неотложная, оценка и помощь другого специалиста, и только потом всё остальное. При признаках угрозы жизни, своей или чужой, вопросы задаются прямо, какие бы договорённости о теме ни были.
Поворот может повториться уже на второй встрече или несколько раз за одну. То, что он повторяется, ещё не говорит о том, что он значит. В начале работы мне не хватает контекста и общего с человеком опыта, чтобы понимать его уходы, поэтому с объяснениями я тем осторожнее, чем меньше мы знакомы. У человека есть право на частную жизнь и на то, чтобы не обсуждать то, что он не считает относящимся к своему запросу. Особенности внимания и коммуникации, культурные и семейные нормы о том, о чём говорят с посторонними, тоже могут выглядеть как уход и при этом ничего не оберегать.
Одна и та же реплика о повороте по-разному ложится у людей с разной устойчивостью: для одного это приглашение посмотреть, для другого обвинение, после которого он вежливо соглашается и отдаляется. И клиент, который пришёл не по своей воле, требует другого разговора, его я здесь не веду.
«В другой раз»
Через несколько встреч он рассказывает об очередной вспышке, начинает шутить и посреди шутки останавливается.
— О, опять свернул.
Молчит. Потом говорит: «В другой раз».
Подействовал ли наш разговор о повороте, я не знаю. Станет ли тема доступной, тоже не знаю. Это событие нашей работы, а не доказательство. О возвращении я не спрашиваю: он просил этого не делать.
Чего я пока не умею, так это различать два похожих «в другой раз». Одно бережёт его темп, другое может со временем стать нашей общей привычкой откладывать. И замечать эту разницу мне придётся, не нарушая его просьбы не спрашивать.
