Этой клиентки и наших с ней трёх месяцев не было: сцену я собрал для разбора.
На второй встрече она положила телефон на столик экраном ко мне. Результат онлайн-теста, крупно: «высокий уровень алекситимии». «Вот, — сказала она. — Он был прав, со мной как со стеной». Ей тридцать четыре, полгода назад закончились отношения, которые длились пять лет, и последняя фраза бывшего партнёра была как раз про стену.
Три следующие встречи шли похоже. Я спрашивал, что было с ней, когда он ушёл, когда она увидела его фотографии с новой женщиной, когда он прислал короткое сообщение на её день рождения. Она отвечала «нормально», иногда «ну, неприятно» и подробно пересказывала, кто кому написал, что ответил и через сколько дней. После третьей встречи в моих записях стояло «алекситимия?», через неделю вопросительный знак исчез.
На пятой встрече я предложил план: лист со списком эмоций, каждый вечер найти в нём то, что было за день, и записать. Она вежливо согласилась. В дневнике появлялись «нормально», «устала», однажды «раздражение?» со знаком вопроса. Я отмечал это как продвижение.
На восьмой встрече она рассказала о свадьбе младшей сестры. Мать весь вечер извинялась перед гостями за то, что старшая дочь пришла одна, а она, по её словам, «сгорала от стыда за маму, завидовала сестре и злилась на себя, что завидую». Говорила быстро, слова находились сами. Я вернулся к бывшему партнёру: а когда пришло то сообщение, что было с вами? «Нормально». И я сказал, кажется, с надеждой: «Про свадьбу у вас так точно получилось».
Она помолчала. «Про свадьбу я сама захотела рассказать. А про него вы спрашиваете так, как будто мы уже близки. Я вас знаю два месяца».
Что измеряют, когда говорят «алекситимия»
Понятие выросло из клинических наблюдений. По обзору Тейлора, Порчелли и Бэгби 2024 года, Сифнеос и Немайя описывали пациентов с психосоматическими заболеваниями, которым было трудно распознавать и описывать свои чувства, а в 1973 году Сифнеос дал этому имя. Исходно составляющих четыре: трудность распознавать чувства и отличать их от телесных ощущений возбуждения, трудность описывать их другим людям, мышление, привязанное к внешним событиям, и бедность воображения. Самая распространённая шкала, Торонтская TAS-20, измеряет первые три.
Дальше несколько вещей, от которых слово в кабинете звучит иначе. Алекситимию описывают как черту со степенью выраженности: таксометрические исследования, на которые ссылаются авторы конструкта, говорят о непрерывной шкале, а не об отдельном типе людей. Это не диагноз. В обзоре Люмине и Нильсон 2025 года её распространённость в общей популяции оценивается в 7–13 %, в клинических группах она выше. Тейлор и соавторы при этом оговаривают, что оценки по пороговому баллу шкалы, вероятно, завышены.
Основной инструмент — самоотчёт, и авторы конструкта советуют не опираться на один метод, а сочетать опросник с интервью, например TSIA, или с оценкой наблюдателя. Что измерял тест в телефоне клиентки и где у него порог, я не знаю. Есть и соображение, уже моё: опросник просит человека оценить, насколько хорошо он замечает свои состояния, то есть опирается на ту самую способность, о которой спрашивает.
Долго спорили, черта это или состояние, потому что высокие баллы часто идут вместе с депрессией и склонностью к негативным переживаниям. По обзору Люмине и Нильсон, данные об относительной устойчивости показателей говорят скорее в пользу черты, но связь с текущим состоянием от этого не исчезает, а клиентка пришла через полгода после расставания. Наконец, Тейлор и соавторы приводят данные о влиянии культуры на ту часть шкалы, что описывает мышление, обращённое вовне: в одном из исследований студенты китайского происхождения в Канаде набирали по ней больше, чем студенты европейского происхождения.
Для записей терапевта вывод простой. «Алекситимия» там гипотеза о степени и о том, какая составляющая затруднена. Фактом её не делают ни тест из интернета, ни три встречи с одинаковым ответом.
Четыре версии одного «нормально»
Когда человек неделями отвечает о чувствах одинаково, у меня обычно складывается не одна версия, а несколько, и друг друга они не исключают. Это моя рабочая схема, а не диагностический список, и она не полна.
Первая версия: ему трудно распознать, что с ним происходит. Есть напряжение, усталость, что-то в теле, но какое это чувство, неясно и ему самому. Вторая: переживание доступно, а слов для него нет. Не хватает словаря, дома о таком не говорили или переживалось это на другом языке; о расстоянии, которое создаёт второй язык, написано в тексте о терапии на неродном языке. Третья: у человека другой привычный способ осмыслять опыт, через события, поступки, телесные ощущения. Он не прячет чувство, он так думает о жизни. Рядом стоит интеллектуализация, когда на вопрос о чувстве приходит его объяснение; она близка к третьей версии, но устроена иначе, и её хорошо видно на примере психообразования, ставшего способом не чувствовать. Четвёртая: человек мог бы ответить, но сам вопрос переживает как близость, о которой ещё не договорились. Тогда трудность принадлежит не ему одному, а формату наших отношений на этом этапе.
Вес версий меняют наблюдения, которые собираются за недели, а не за одну встречу. Повторяется ли картина на разных темах и в разные недели или держится вокруг одной темы. В каком канале человек описывает состояние подробнее: через то, что случилось, что он сделал, что было в теле, через образ, за которым можно следовать, не переводя его в термины. Что он ответит, если спросить не о чувстве, а о самом вопросе. И расходится ли результат теста с тем, что я вижу сам.
Ни одно из этих наблюдений черту не устанавливает и не исключает. Свадьба сестры сдвинула вес к четвёртой версии, но выраженную алекситимию не исключила: черта описывает степень, а не полную неспособность, и о событии, которое уже позади и не касается наших с ней отношений, говорить бывает легче. Верно и обратное: «нормально» на любую тему делает первые три версии весомее, но ещё не даёт вывода.
Эта схема нужна для решения на недели вперёд. Что делать прямо сейчас, когда на конкретный вопрос прозвучало «не знаю», и как перестроить сам вопрос, это задача другого масштаба; паузы и то, что за ними стоит, подробно разобраны в тексте о молчании клиента.
Как гипотеза подтверждала сама себя
Само появление гипотезы ошибкой не было. Ошибкой было то, на чём она держалась, и то, что я из неё сделал.
Держалась она на тесте с неизвестным порогом и на трёх встречах, где я задавал вопросы одного типа на одну болезненную тему. Наблюдений о других темах у меня не было, потому что других тем я почти не открывал. Вопрос вызывал ответ, ответ подкреплял слово в записях.
Дальше я превратил гипотезу в план, не спросив, нужна ли клиентке такая задача. Список эмоций и дневник я выбрал так, будто дело только в нехватке слов, и не проверял, так ли это: не спросил, узнаёт ли она в списке то, что с ней было, и не смотрел, меняется ли что-то в её ответах от недели к неделе. Если у человека другой способ осмыслять опыт, такой план к тому же молча обещает этот способ исправить. А если трудность в формате, дневник продолжает тот же формат, только дома, по вечерам.
И её вежливое согласие я принял за договорённость. Человек, которому неловко от вопросов о чувствах, вполне может согласиться на дневник, лишь бы разговор пошёл дальше.
Что меняется в договорённости
Если версия об алекситимии держится, то есть картина повторяется на разных темах, в разные недели и в разных каналах, стоит понять, какая составляющая затруднена: от этого зависит, с чего начинать. Мои предположения тут такие. Когда трудно распознавать, я бы начинал с заметного, обычно с тела и поступков, и искал, как ощущение связано с тем, что произошло. Когда переживание есть, а слов нет, искал бы слова, начиная с собственных слов человека, пусть неточных. Когда человек привык думать о жизни через события, это его способ, и менять ли его, решает он.
Способы при этом не закреплены за версиями. Список эмоций кому-то помогает и при трудности распознавания, а кому-то не подходит и при нехватке слов. Одного списка мало, если человек находит в нём слово, но не может сказать, по чему понял, что это оно, или если записи неделями повторяют одно и то же. Полезность мы оцениваем вместе: что из попробованного дало больше ясности, а что стало ещё одной обязанностью.
Учить называть чувства предлагают давно: по обзору Тейлора и соавторов, стратегии осознавания эмоций описывают со времён Кристала (1979). Те же авторы предостерегают от работы, которая прежде всего усиливает внимание к эмоциям, и подчёркивают переносимость аффекта: человеку, который начал больше замечать, становится больше с чем справляться. Поэтому такую задачу я ставлю только открыто и только если человек её хочет.
Насколько это помогает, известно немного. По обзору Люмине и Нильсон, более высокая алекситимия связана с менее благоприятным исходом психотерапии больше чем в половине исследований, хотя улучшение обычно возможно; прицельная работа с навыками может снижать показатели, но база мала, неоднородна и часто плохо контролирована. Огродничук, Пайпер и Джойс в обзоре своей программы исследований тоже пишут, что многие допущения о лечении не проверены. Протокола из этого не построить.
Если главная трудность в формате, о формате и договариваются. Вот что я сказал бы клиентке после её слов о двух месяцах:
— Вы правы, я спрашивал о нём так, будто мы об этом уже договорились. Давайте договоримся сейчас: о чём вам говорить удобно и куда пока не идти.
Я возвращаю ей решение о том, насколько близко подходить, и признаю свою часть, не превращая признание в долгие извинения. Уместно это, когда человек сам назвал формат, как здесь. Опасностей две: «давайте договоримся» может прозвучать как новое задание, на которое надо ответить правильно, а терапевт, обжёгшись, может вовсе перестать касаться чувств. Ответ «да нормально, спрашивайте» я не принимаю на веру сразу и через пару встреч спрашиваю снова. На «про него пока не надо» соглашаюсь и не ищу обходной дороги к той же теме. Если она промолчит, предложу варианты на выбор, а не буду ждать формулировки.
Вторая реплика нужна, если версия об алекситимии держится и задачу хочется предложить:
— Я замечаю: о событиях вы рассказываете подробно, а слова о том, что с вами при этом было, приходят с трудом. Хотите, чтобы это стало одной из наших задач? Можно и не сейчас.
Здесь я называю наблюдение, а не ярлык, и оставляю выбор. Говорить так стоит после нескольких недель и когда наблюдение не держится на одной теме. Слабое место в слове «хотите»: после долгих «нормально» оно легко звучит как вопрос с правильным ответом, поэтому «можно и не сейчас» должно быть правдой. Если человек согласен, договариваемся, как именно, и через месяц проверяем, нужна ли ещё эта задача. На «не знаю» оставляю вопрос открытым и возвращаюсь к нему позже. Отказ не повод уговаривать.
Почему слово появилось так быстро
Почему «алекситимия» так быстро поселилась в моих записях? Думаю, после третьего «нормально» мне было неуютно: я спрашивал, а ответы не давали ничего, на что можно опереться. Слово дало план, а план вернул ощущение, что я понимаю, что делаю.
В двух работах, на которые я здесь опираюсь, изучали не действие ярлыка, а реакции терапевтов на пациентов с высоким баллом. Огродничук, Пайпер и Джойс в 2005 году работали с данными групповой терапии осложнённого горя. Более высокий балл TAS-20 был связан с менее благоприятным исходом, а реакции терапевтов на пациента, измеренные опросником о том, насколько терапевт видит в нём положительные качества, совместимость и значимость для группы, статистически объясняли от трети до половины этой связи. В работе 2008 года, на 107 амбулаторных пациентах двух форм групповой терапии осложнённого горя, терапевты оценивали пациентов с более высоким баллом хуже, и больше половины этой связи объяснялось тем, что такие пациенты меньше выражали положительные эмоции; выражение эмоций оценивали другие участники группы. Обе работы корреляционные, обе о группах, обе я знаю только по аннотациям. Причинной цепочки из них не собрать, и на индивидуальную терапию они прямо не переносятся.
В клинической традиции, как пишут Тейлор и соавторы, таких пациентов давно описывали как «скучных» и вызывающих досаду, а Свиллер в 1988 году писал об угрозе для терапевта, чья самооценка тесно связана с умением общаться. Дальше моя мысль, не их. Когда клиент не отвечает чувством, мне может становиться скучно или досадно, и диагностическое слово объясняет эту досаду так удобно, что о ней можно не думать. Как читать собственную скуку как сведения об отношениях, разобрано в тексте о скуке с клиентом.
Когда пустота появилась недавно
Всё сказанное касается устойчивого способа отвечать о чувствах. Если человек говорит, что перестал чувствовать недавно, и вместе с этим изменились сон, аппетит, интерес к тому, что раньше радовало, или это пришло после тяжёлого события, объяснять это чертой нельзя. Это повод оценить состояние, в том числе с врачом: похоже могут выглядеть и депрессия, и последствия травмы, и другие состояния, которые психотерапевту не различить в одиночку. Как предложить такую консультацию и не отдать при этом клиента, разобрано в тексте о том, что направить к психиатру не значит проиграть.
Двенадцатая встреча
После её слов о двух месяцах я сказал примерно то, что стоит выше первой репликой. Она подумала: «Про него пока не надо. Про работу можно». Дневник мы отложили. Вела она его, как выяснилось, «чтобы вы не расстраивались».
Дальше мы говорили о работе, о матери, иногда о сестре. Чувства она называла не всегда и чаще через то, что сделала: «вышла покурить, хотя бросила». Иногда через тело: «вот тут сжимается», и для этого слова не находилось ни у неё, ни у меня. На двенадцатой встрече она сама вернулась к сообщению на день рождения: «Я тогда сказала „нормально“. Кажется, это было обидно. Не знаю, то ли слово».
Есть ли у неё выраженная алекситимия и какая составляющая затруднена, я по-прежнему не знаю. В записях вместо слова теперь наблюдения и договорённость о том, о чём мы говорим и с какой скоростью. Договорённость я пересматриваю чаще, чем гипотезу.
